Все платные палаты переформированы.
Я на это скрипела зубами, мне не оставалось ничего, кроме как пытаться исправить эту ситуацию непосредственно самой. И да, я качала второго ребёнка. А потом не выдержала, и когда, уложив мальчика, набралась злости, я подошла и, присев на кровать соседки, тряхнула её за плечи.
— Ты что творишь? — произнесла я нервным голосом, срывающимся голосом. — У тебя ребёнок плачет, ты лежишь, как не в себе.
Она безучастно смотрела на меня пустыми глазами.
— Как тебя зову. — спросила, выдохнув, я потом включила ночник и, присмотревшись к изголовью, увидела бейджик: Самойлова Алевтина Васильевна, двадцать шесть лет. — Аля, приди в себя, у тебя ребёнок кричит, приложи его к груди.
— Я не могу, — тихо сказала девушка. Мне захотелось втащить ей оплеуху."
"В смысле она не может? Это её ребёнок, она его носила девять месяцев под сердцем. В смысле она не может?
— Я жить не могу, — сказала она, тяжело выдохнув.
Обманул. Ему ни я, ни ребёнок не нужны. Надо было отказ написать.
Я прикрыла глаза и тяжело покачала головой, а утром, когда появился Олег я уже была взвинченной и на его вопрос в чем все-таки дело, я зарычала:
— От ребенка отказаться хочет эта дура.
Олег поднял на меня глаза, стараясь найти в них ответы на вопросы, которые еще не прозвучали.
44.
Варя
— Я все понимаю. Сейчас ты острее, чем надо, реагируешь на такие темы, но тебе не кажется, что ты слишком многого требуешь от людей, сколько ей двадцать, двадцать пять? — мягко уточнил Олег.
— И у меня в этом возрасте уже был ребёнок, поэтому я не требую от кого-то чего-то невозможного, но я не могу спокойно смотреть на то, как у неё ребёнок захлёбывается слезами, орёт от голода.
— Я попрошу перевести тебя в другую палату.
Я бросила на мужа злой взгляд. И он понял, что не надо меня никуда переводить. А самое главное, я в его глазах прочитала какой-то страх, как будто бы он подумал о том, что если мальчик отказник, то я…
Да нет, бред.
Мне просто показалось.
На самом деле, мне просто показалось. Ничего такого в его глазах не было.