– Ну в тебе и силы.
– Дима… – Большими глазами уставилась я на парня.
Огонь злости мгновенно потух, головастики тоже моментом уменьшились до нормальных размеров, потеряли где-то свои клыки, раскаивающиеся посерели и дружно стали писать извинительные записки.
Молодой человек запрокинул голову вверх.
– Дима, прости, я не хотела. – Я тут же полезла в сумку за влажными салфетками. – Дима, ты в порядке? Вот, возьми. Дима… Тебе больно?"
"– Ты так говоришь, будто бы меня переехала тачкой, а теперь не знаешь, в реанимацию меня везти или в морг, – заметил он спокойно приглушенным голосом.
– Фигня какая-то. Кровь носом идет. Нервы по ходу, сдают. Из-за экзаменов.
– Англичанка нервы последние вытянет, – согласно кивнули ему.
– Димыч, с тобой точно все в порядке? Может, тебе домой, а не на экзамен? – Спросил один из парней.
– Да нормально все. Уже проходит. Не, реально все о'кей. Не смотрите на меня, как на инвалида. – Даже заржал Дима, и ребята, успокоившись, отошли от нас.
Я расстроенная до ненависти к самой себе, медленно села на лавку рядом с ним и закрыла лицо руками. И что я в очередной раз сделала?
– Бурундукова?
– Что? – побоялась повернуться я к Чащину.
– Ну чего ты? – ткнул шутливо меня вбок парень.
– Я дура. Правда, прости меня.
– Все в порядке. – Русоволосый молодой человек вздохнул. – Нет, правда, у меня реально сосуды слабые в носу.
– Дим, я не хотела. – Мне, правда, было невероятно стыдно. Я вообще, в себе?
– Да знаю я, что не хотела. Эй, Бурундук, можно я теперь тебя буду так называть? Типа в знак компенсации? – в его звонком голосе появились обычные задорные нотки.
Я всего лишь кивнула. Моя покорность еще больше шокировала Чащина.
– Когда ты так себя ведешь, я чувствую себя полным идиотом. Бурун… Я тебе даже не могу называть так теперь! Маша, да хватит, ты же не хотела и все такое. Маша? Маша, Маша! – прокричал он мне почти на ухо. Я повернулась к нему. Кажется, у меня глаза до сих пор были не только большие, но еще и красные. Плакать, я естественно, не собиралась – это я делаю очень редко, и только в одиночестве. Но было почему-то и обидно, и стыдно одновременно.