На каминной полке стояли бронзовый двурогий подсвечник с двумя огарками и, вроде бы, гипсовая, разрисованная фигурка рыцаря, который положил руки на рукояти меча, упертого острием в подставку. Будь рыцарь из золота, принял бы за голливудского Оскара, но здесь пока не знают такой осквернитель прошлого, настоящего и будущего, как кинематограф. С другой стороны камина стояли козлы небольшого стола, а столешница была прислонена к стене. Судя по размеру столешницы, сенешаль предпочитал питаться в гордом одиночестве.
Поздоровавшись и представившись, я сказал ему:
— Надо срочно отправить кое-что королю.
— Я не могу использовать королевских курьеров для переправки чего бы то ни было, кроме королевских документов, — медленно, будто говорит с тупым, произнес Бальсарен де Трес.
— Выполняю личное поручение короля, — проинформировал я сенешаля.
— Есть у тебя какой-нибудь документ, подтверждающий это? — спросил он.
— Конечно, нет, — ответил я. — Как ты думаешь, что бы сделали со мной бургунды, если бы нашли такой документ?!
— Ничем не могу помочь.
Я знал, что только страх сбивает спесь с таких типов, поэтому пригрозил:
— Если король в ближайшее время не получит мое послание, всю оставшуюся жизнь, довольно короткую, ты будешь сопровождать его, сидя в клетке!
Эти клетки своей непривычностью и изощренной жестокостью наводили ужас на королевских чиновников. К отрубанию головы или повешенью они относились более спокойно. Бальсарен де Трес не был исключением.
— Зачем мне грозить?! — произнес он с напускным возмущением. — Если послание действительно очень важное, так и быть, отправлю курьера. Что надо отослать?
Я дал ему перстень герцога Бургундского, завязанный в клок фиолетовой материи, оторванной от ливреи одного из его охранников.
— А письмо? — спросил сенешаль.
— В нем нет необходимости, король и так всё поймет, — ответил я. — Никто не должен видеть, что здесь завернуто.
— Я положу его в ларец и опечатаю, — пообещал Бальсарен де Трес и потребовал: — Будет лучше, если до получения ответа ты останешься в городе.
— Не возражаю, — молвил я."
"Нам все равно надо было продать трофеи. Передвигаться с табуном навьюченных лошадей было утомительно. Мы оценили добытое, после чего поделили. Себе я оставил белого жеребца, доспех и оружие герцога Бургундского, чтобы показать их королю Людовику, как еще одно доказательство смерти его заклятого родственника.