Я развернул лист с данными самоубийцы и где было написано, что надо узнать, и положил перед Кардиналом. Написал: «Сколько возьмешь»? Кардинал повертел лист в руках, пожал плечами.
— Повидаться, — он усмехнулся, колыхнувшись всем своим необъятным телом, — дружок выискался! И что? Чего тебе от меня надо? Не понимаю.
Он злился и хотел, чтобы я провалился в ад и меня там черти жарили на медленном огне за то, что сдал его. «Никто не в курсе», — написал я, он презрительно скривился и прошептал одними губами:
— Сука! …с ментами.
— Безопасность Родины… — поправил его я.
— Смородины! Суки те еще! Чтоб ты сдох, Нерушимый! А мы за тебя всей хатой болели! — Он сплюнул на пол и отвернулся.
Я понял, что диалога не получится. Как и понял, что с помощью БР через кума можно Кардинала так прижать, что соловьем запоет. В конце концов, кто он мне? Никто. Можно сказать, классовый враг. А смерть угрожает братьям по разуму, но я понимал: да, Кардинал пообещает помочь, чтобы прекратились пытки, и ничего не сделает, будет тянуть кота за хвост, пока не выйдет из тюрьмы.
"Потому что с вымогателями не договариваются. Что ж, на нет и суда нет. Изначально идея гнилая. Если бы он был на свободе — одно дело, а так, если кому-то скажу, на что он способен, я его уничтожу.
— Что, — прошипел он, — ночью ждать гостей? Уговаривать меня придут?
— Зря ты так, — вздохнул я. — Никто не придет. Ступай… то есть сиди себе с миром.
Может, если бы я рассказал о том, что знаю, он и передумал бы, но я обязался держать язык за зубами.
Я развернулся и направился к выходу, надеясь, что он передумает и окликнет меня, но нет. Захлопнувшаяся за спиной дверь, как гильотина, отсекла голову возлагаемым на него надеждам.
По пути в спорткомплекс я пытался структурировать картинку на основе имеющихся сведений и понимал, что их очень и очень мало. Одно было ясно: наши враги не всемогущи, уши и глаза у них не везде. Но как сделать, чтобы они не наращивали могущество? Как предотвратить убийства? Я развернул листок с именем покойного парня.
Обед я пропустил, потому перекусил по дороге шаурмой.
Когда я зашел в раздевалку, обнаружил там Погосяна. Он сидел на лавке ссутулившись, опершись руками о колени и уронив лицо в ладони. Первая мысль была — у него кто-то умер.