Он окинул внутренним зрением город — так и есть: большинство жилищ пусты, зато огромное столпотворение людей на центральной площади.
Если хотя бы волос упадет с головы Лиссаны…
Он был на главной площади Элеи всего раз, но без труда переместился в самый ее центр. Прямо к помосту, на котором был установлен столб для казни через сожжение.
Тук…
Удар сердца, и время будто замедлилось.
Тук…
Обгорелое тело женщины на уже еле тлеющем костре.
Тук…
Запах горелой плоти.
Тук…
Обрывок чьей-то речи, произнесенной женским сварливым голосом: «А неч-ча чужих детей губить!.
Тук…
Нэйтан не знал, как оказался на помосте: запрыгнул или переместился, — не помнил. Запомнил шагнувшего к нему инквизитора, уже раскрывшего рот для отповеди, и свою выброшенную вперед руку, после чего человек в красном балахоне превратился в горстку пепла.
Люди закричали: кто-то испуганно, кто-то восторженно.
Нэйтан шагнул прямо в догорающие угли. Обуглившиеся цепи, держащие безжизненное, черное, обгоревшее тело, рассыпались в прах.
Она упала ему в руки. Горячая.
Он не успел на полчаса. Какие-то полчаса.
Не успел…
Лиссану сложно было узнать, но это была она. То, что от нее осталось. От нее и ее ребенка. Их ребенка.
Если бы Лиссана была обожжена, изувечена, ранена, он бы спас ее. Исцелил бы ценой всего своего магического резерва, отдал бы все, что у него было, лишь бы ее спасти — жизнь бы отдал. Он мог практически все, но не возвращать к жизни умерших.
Все блоки куда-то подевались. Чужое сознание било в него со всех сторон: любопытство, страх, удовлетворение, желание продолжения представления, праведный, по их мнению, гнев. Люди пришли сюда посмотреть казнь лесной ведьмы, погубившей дочь одной из горожанок, и они были довольны тем, что увидели.
Нэйт не хотел, не просил, однако чужие воспоминания лились на него водопадом против воли: как «ведьму» тащили инквизиторы, как она кричала, что ни в чем не виновата, как сжимала кулон на своей шее… Как кричала, когда горела.
Даже сейчас, видя появившегося незнакомца, на их глазах одним движением спалившего инквизитора и склонившегося над казненной, они не уходили. Люди ждали продолжения, жаждали зрелища.
Театр, развлечение — вот что для них человеческая смерть.
Она умирала на их глазах, а они смотрели.