Перестаёт рвать, и Котовский резко вздёргивает меня на ноги. Но они словно желе, подкашиваются, голова тяжёлая, и приходится приложить усилие, чтобы удержать её. Он хватает меня за плечи, больно стискивает и грубо встряхивает.
– Совсем одурела?! – никогда не видела его таким злым. – Чем ты думала, идиотка, мать твою?!
– Я п-просто хотела поп-плавать, – зубы стучат так, что становится больно.
– Поплавать, блядь? Даже Микс не полез в воду! А она поплавать?
Страх, боль, обида вдруг взвиваются внутри. Мне так плохо, а он кричит.
– Не твоё дело, Котовский! – толкаю занемевшими пальцами его в грудь, но он даже не отшатывается, только сильнее впивается пальцами в плечи. – Захотелось мне! А если и не только поплавать, то что? Моё дело! Ты ничего не знаешь!
Истерика набирает обороты, я уже не контролирую ни эмоции, ни голос, ни тело. Дрожь усиливается. Я снова бью его ладонями в грудь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко. А потом щёку мне вдруг обжигает пощёчина.
Раздрай резко сменяется ступором.
И тогда начинают течь слёзы. Вся тяжесть выходит солёной водой из глаз, жжёт щёки, и так уже обожжённые морской водой.
– Прости меня, – хватаю его за футболку, судорожно сжимая пальцы. – Прости меня, Игорь.
Котовский как-то вдруг торопеет, застывает.
– Ты меня тоже прости. Испугала же. Море не прощает ошибок, Маша.
Слёзы льют ручьём, когда я упираюсь лбом в его грудь. Холодно как-то, зябко, хоть и лето. Колотит и трясёт. И так хочется, чтобы он обнял меня, прижал к себе. Но Кот лишь придерживает меня за плечи. Вспышка эмоций от него тает, и он снова становится отстранённым.
– Мне так жаль, Котик, за всю свою глупость жаль, – но даже его холодность не остановит меня, слишком уж жжёт это всё внутри.
Несмотря на крупную дрожь, что меня сотрясает, и темноту, я замечаю, как крепко сжимается его челюсть и играют желваки. Мокрые светлые волосы прилипли ко лбу, одежда тоже мокрая, но на груди его такая горячая.