Хотели белую пушистую свадебку? Хотели, — подхожу к лестнице ближе, — хотели красивые фотографии, хотели лживых поздравлений и пожеланий счастья той, кто залетела от женатого мужика?
— Он уже не твой муж! Отпусти его! — не думает отступать. Давит на жалость, на мою женскую сознательность. — Ну, что ты хочешь?
Спешно спускается ко мне, прет ко мне жалостливой коровой и хватает за руки, заискивающе заглядывая в глаза.
— Я знаю… Знаю, это ревность… Но он теперь чужой мужчина… Не твой. Тебе надо смириться, моя хорошая, и жить дальше…
— Ой, а, может, не вам указывать моей маме, как жить? — Поля встает рядом плечом к плечу.
"— Чужой? А, может, обратно станет родным? — наклоняюсь к ней. — Может быть, я захочу вернуть обратно… Просто потому, что могу. Потому что знаю, как это сделать.
Я вижу, как ее лицо багровеет. Хорошо.
Сама же полезла, теперь наслаждайся.
— Пожалей ты эту дуру молодую, — тетка стискивает мою руки сильнее до боли, — она же еще беременная… ребеночка ждет… наследника…
— А еще есть мы, — Поля ревниво хмыкает, — или нас тоже по боку? Удобно устроились.
— А такой и был план, — вглядываюсь в испуганные и заплаканные глаза тетки, — что мы все дружно обижаемся, громко ругаемся и исчезаем. Встреч не ищем, униженные и оскорбленные, ничего не требуем…
Тетка отдергивает руку отступает обратно к лестнице:
— Не по-христиански поступаешь, — раздувает ноздри, — не по-божески… Последнее дело возвращать себе бывшего мужа. Жадная ты! Сама пожила с ним, теперь дай нашей девочке!
29
Брусчатка под ногами холодная даже сквозь тонкие подошвы шпилек.
— Пожалуйста, дорогие гости, займите свои места! Сейчас молодожены выйдут! Лепестки — вверх, когда появятся! Радости, улыбок!
Тетка Божены, та самая, что пыталась давить на жалость, отступает от меня.
— Проваливай, пока цела! По добру, по здорову! А то сама потом пожалеешь, шалава!
Полина делает стремительный шаг вперед, подбородок вскинут. В ее глазах — не моя истеричная ярость, а холодный, стальной блеск, точь-в-точь как у Павла, когда он решает сломать сопротивление.