Ее голос тихий, но пугает похуже крика.
— Ой, милочка, не на тех напали. За угрозы, даже такие жалкие, у нас принято отвечать. И отвечают жестко. Деревенщина.
Мурашки бегут по моей спине. Вот она, сила. Та самая, что позволила этой хрупкой девчонке загнать в стойло капризных бизнес-волков в отцовском филиале. Теперь у меня нет вопросов, как она это сделала. Она — его копия.
Организатор с милой, заученной улыбкой сует в мою руку маленький белый хлопковый мешочек. Он прохладный, набитый сухими лепестками, пахнет сладким увяданием.
— Поля, — его голос ровный, но в нем слышится сдержанное раздражение, словно он разбирает чужой бардак. — Наше место там, на лестнице. С этими тупыми лепестками. Идемте.
Полина закатывает глаза так выразительно, что это почти хамство. Я фыркаю, прижимая мешочек к груди:
— А твой отец охрану не вызвал? Чтобы старую мешанину скрутить и в мусорку вынести? Было бы логично.
Антон поворачивается ко мне. Его взгляд за стеклами очков — аналитический, усталый.
— Мам, он ради тебя сейчас и старается.
Я заливаюсь смехом. Заливистым, громким, нарочито бесстыжим. Звук разносится по ступеням, притягивая десятки глаз. Интерес, осуждение, предвкушение нового скандала — все смешалось в этих взглядах. Родня Божены багровеет, как один. Чей-то мужской голос вырывается из толпы:
— Бессовестная!
И тут раздается голос моей мамы.
— Бессовестные, дорогой, — мама делает паузу, давая слову повиснуть, — это любовницы в платьях невест. Это аксиома.
Поля фыркает, прикрывая рот рукой:
— Наши бабули в коалицию вступили? А десять минут назад друг друга сожрать готовы были!
Тетка Божены, опьяненная поддержкой кого-то из своих, выпячивает грудь:
— Семье бывшей жены тут не место! На свадьбе! Позор! Убирайтесь!
И тут громко, властно, раздается голос Игоря Ивановича — старого партнера отца и Пашиного отца.
— Не место? — Его смех грубоватый, уверенный. — Дорогая, вы хоть понимаете, с кем породнились? Эта ""семья"", как вы изволили выразиться, повязана с нами всем: бизнесом, землями, общими проектами на миллиарды.