После истории со смертью поручика Львова у нас с Анной установились ровные, хоть и весьма дистанцированные отношения. Выполняя данное себе обещание, я не искал с нею встреч и не старался как-нибудь сблизиться. Но если мы и встречались случайно, то зачастую наши разговоры оканчивались почти что ссорами, стоило им каким-либо образом коснуться Нежинской. По не совсем ясной для меня причине, Анна Викторовна госпожу Нежинскую абсолютно не выносила и мгновенно выходила из себя, если заходила тема моего общения с данной дамой.
Вот и сейчас, она уже явно готова была приписать Нине Аркадьевне участие в убийстве поляка, хоть я и не видел к тому ни малейших оснований.
— Почему Вы так решили? — поинтересовался я.
— Я так чувствую, — ответила мне Анна с упрямством в голосе.
И не ясно было, то ли это вновь проделки духов, то ли ее желание обвинить Нину во всех смертных грехах. Я только головой покачал. Нет, я, конечно, уже привык, что умозаключения барышни Мироновой порой имеют весомое значение. И научился даже прислушиваться к ее словам.
— Доктор, распорядитесь, чтобы забрали тело, — я отошел от Анны, так и не ответив ей, и принялся раздавать указания. — А Вы, Антон Андреич, распорядитесь, чтобы опросили всех дворников и соседей из ближайших домой.
— Кстати, Яков Платоныч, — сказал доктор Милц, — стоит внимание обратить: у него на ботинках глина.
— Не только глина, — заметил Коробейников, как раз тщательно изучавший подошвы ботинок мертвеца.
— Ну да, конечно, — саркастически заметил доктор, — ходил, собирал гербарий.
— Постоялые дворы осмотрите, — велел я Коробейникову.
Наблюдательность, несомненно, хорошее качество. Но в данном случае, думаю, следует искать наших преступников в городе, а не в лесу.
А сейчас, какие бы побуждения не руководствовали Анной Викторовной, когда она меня предупреждала, я попробую проверить ее слова.
— Госпожа Нежинская у себя? — поинтересовался я у портье, придя в гостиницу.
— Не знаю, — ответил тот, — сегодня я ее еще не видел.
Уже тревожась, я поднялся на этаж и постучал в дверь номера.