Видно, слишком сильно было его потрясение тогда, на сеансе, чтобы промолчать в ответ на этот вопрос.
— Вы меня убедили! — сказал Куликов. — Я поверил в то, что вы можете спросить у Анненкова.
— Неужто просто денег захотелось? — спросил я его.
Начав говорить, остановиться Куликов уже не мог.
— Вы знаете, захотелось! — ответил он с вызовом. — Захотелось! Я всю ночь тогда вез деньги в поезде. Я открывал саквояж поминутно и смотрел на них. На деньги! Я никогда не видел столько сразу денег!
Он замолчал. Мы тоже молчали.
Допрос был окончен, остались формальности, которые я переложил на Коробейникова.
— Это что получается? — сказала Анна, когда мы вышли во двор. — Что я была ошибкой вселенной, чувствовала себя важной персоной, а дело-то, как обычно, в деньгах?
— В деньгах, Анна Викторовна, — согласился я с ней, думая вовсе о другом.
— Я прошу вас! — перебила меня Анна. — Пожалуйста, только Вы сейчас ничего высокопарного не говорите.
— Хорошо, — согласился я. — Я просто хотел сказать… Но хорошо, не буду.
Что-то у меня сегодня со словами беда. Совсем беда. Их вовсе, кажется, не осталось, кроме нескольких — тех, что никак нельзя произносить. И которые рвались наружу, причиняя мне боль.
— А скажите, я хотела бы узнать, — спросила Анна Викторовна, — у Вас ведь эти дни не было возможности заниматься делом Элис?
— Нет, я спал всего два часа за трое суток, — попытался оправдаться я, зная, как ей важно то, о чем она спрашивает.
"Я хотел пошутить своей последней фразой, но и шутка не удалась. Может, потому что это и была не шутка, а может, потому, что я вспомнил, о чем еще думал за эти трое суток, и от охвативших меня эмоций даже голова закружилась.
— Спасибо, я очень Вам благодарна, — поблагодарила меня Анна.