Я видел, как он засунул тебя в машину, но пока добежал до своей, потерял след. Потом отследил по камерам, что Глеб рванул за город. Понял, что в этот дом. И то… лишь потому, что знал о его существовании. Чисто интуитивное предположение.
Одежда Виктора пахнет морозом, шея – свежим грейпфрутом и мхом, а ладони – собакой. На его плечах снежинки, в которые я утыкаюсь носом, на эмоциях обнимаю своего спасителя, чувствую, как с его русых волос на мое лицо сыплется мокрый снег.
– Когда я приехал, он пристегивал тебя наручниками к лестнице, и я не стал вламываться, извини, потому что убивать он тебя явно не собирался.
Я вновь кричу:
– Минутой раньше он мне чуть мозги не вышиб!
Господи, ну хоть бы солгал, что только приехал, звучало бы поприличнее!
– Радость моя, я этого не видел, – вздыхает Шестирко. – Надеялся, что всю историю о том, какого хрена у вас тут произошло, поведаешь мне именно ты. Глеб еще и во дворе почти час копошился, я следил, думал, что он что-нибудь важное делать начнет…
– Начал?! Я тут час сижу! Рука опухла, как гусеница, из нее вот-вот кость вылупится!
– Увы, ничего компрометирующего.
Наручники с громким стуком падают на пол. Я растираю запястье.
– Почему ты в халате? – удивляется мужчина, и его резкий поворот головы вновь напоминает повадки рептилий.
Виктор набрасывает мне на плечи свое пальто, берет мои ладони в свои, тянет на ноги. Я пошатываюсь.
– Неудачное свидание, – отвечаю, опуская голову. – Худшее… и последнее в жизни."
"Шестирко поднимает меня на руки, из-за чего я выкатываю глаза, и несет к дивану, усаживает точно беспомощную девочку, заботливо интересуется, как я себя чувствую, не навредил ли мне Глеб, не изнасиловал ли.
Шестирко больше ничего не спрашивает, похлопывает по спине. Оттого, что он молчит, и оттого, что я не знаю, как рассказать ему правду, – слезы текут и текут бесконечным потоком. Я не могу прийти в себя. Виктор пару раз помогает мне вытирать лицо рукавом его же пальто. Боюсь, чтобы отстирать ткань от всех соплей, которые из меня вытекают, потребуется недельная химчистка.