Те из зверьков, которые были лучше остальных знакомы с Лань Ванцзи, подобно людям, поднялись на задние лапки и приникли к нему, будто с беспокойством недоумевали — почему хозяин вдруг упал? Лань Ванцзи мягко отстранил кроликов, затем спокойно произнёс:
— Седьмое правило на Стене Послушания Облачных Глубин. Запрещается тревожить заклинательниц.
Вэй Усянь возразил:
— Но ты сказал, что мне ничего не будет за нарушение правил.
— Я не говорил.
— Что это с тобой? Раз не договорил, так значит, и не было вовсе? А как же доброе имя Ханьгуан-цзюня, который всегда держит слово и непременно исполняет сказанное?
— «Каждый день».
Вэй Усянь провёл ладонью по его лицу и, жалея, произнёс:
— Ну что, дядя отругал тебя? Рассказывай скорее, позволь гэгэ пожалеть тебя как следует.
Несмотря на столь нарочито явную перемену темы, Лань Ванцзи не стал разоблачать его замысел.
— Нет.
— Всё-таки не отругал? Тогда что он сказал тебе?
Лань Ванцзи без всякого выражения обнял его и ответил:
— Ничего особенного.
Вэй Усянь улыбнулся:
— Семейное пиршество? Прекрасно, прекрасно, я непременно покажу себя с лучшей стороны и ни за что тебя не опозорю. — Он вдруг вспомнил о Лань Сичэне. — А как твой брат?
Помолчав секунду, Лань Ванцзи ответил:
— Чуть позже я навещу его.
В последнее время Цзэу-цзюнь все дни проводил в уединённой медитации, и Лань Ванцзи наверняка собирался провести с ним долгий разговор, сидя напротив.
Через какое-то время он спросил снова:
— Кстати, почему в этот визит я до сих пор не встретил Сычжуя и остальных детей?
Обыкновенно юноши должны были ещё на входе в горную обитель окружить его с радостным гомоном. При упоминании Сычжуя и остальных нахмуренные брови Лань Ванцзи немного разгладились.
— Я отведу тебя к ним.
Когда он привёл его к Лань Сычжую, Лань Цзинъи и другим, младшие адепты, кроме радостных вскриков, не сделали большие никаких движений.
С десяток адептов ровной шеренгой стояли вдоль веранды на руках. Каждый снял с себя верхнее одеяние и остался только в белоснежной лёгкой рубахе. Стоя вниз головой и вверх ногами, они смотрели на расстеленные на земле белые листы бумаги, которые уже были частично исписаны тушью.