Я вообще ни разу не видел его спящим. Ходят слухи, что проконсул страдает бессонницей, хотя его раб Секст отрицает это. Когда я зашел в шатер, главнокомандующий диктовал письмо. Выглядел бодрым, здоровым.
— Они выходят из каструма? — опередил Гай Юлий Цезарь мой доклад.
— Да, мой император! — попробовал я заслужить мешочек с денариями.
— Караул, трубить «К упаковке!»! — крикнул проконсул, после чего приказал мне: — Выдвигайся к горам, задержи их.
Ночь была лунная, светлая. С гор спустилась прохлада.
126Я сижу на коне метрах в шестистах от каструма помпеянцев и вместе с ними наблюдаю, как из нашего выходят когорты и направляются по дороге в сторону Илерды. И наших врагов, и даже моих подчиненных увиденное вгоняет в непонятное. Они делают поспешный вывод, что Гай Юлий Цезарь отступает, и пытаются понять, что послужило причиной. Я знаю, что это не так, но не спешу разубеждать германцев. Пусть их реакции будут естественными.
— Будем прикрывать отступающих римлян? — спрашивает меня Сигимар.
Несмотря на жарищу, он в своей любимой безрукавке из волчьей шкуры. От обоих сильно разит зверем. У меня есть подозрение, что германский вождь и спит в безрукавке. Впрочем, от нее есть и польза — оводы и мухи, которых возле нас тысячи, если не миллионы, не в силах прокусить лохматую шкуру.
— Можно и так сказать, — уклончиво отвечаю я.
Сигимар достаточно умен и наблюдателен, улавливает по тону моего голоса, что знаю что-то, чего не знает он, поэтому переводит взгляд с меня на наши когорты и опять на меня, спокойного и уверенного, и делает вывод:
— Значит, Цезарь что-то задумал.
— У него всегда много идей, — улыбнувшись, произношу я.
— Он очень опасный противник, не чета другим римлянам, — делится германский вождь.
— Да, лучше воевать за него, чем против, — соглашаюсь я.