Трульс Бернтсен смотрел прямо перед собой, его лицо ничего не выражало, он взял бумажную салфетку и скомкал её так, как, по воспоминаниям Харри, он поступил с проигрышным билетом на ипподроме.
— Хорошо, — сказал Трульс. — Я передал немного информации. И вы все можете просто отвалить, потому что никакого ущерба нанесено не было. У Воге никогда не было ничего, что могло бы навредить расследованию.
— Это тебе так кажется, Трульс, но пока мы оставим этот разговор.
— Да, мы так и сделаем, потому что я ухожу, адьос.
— Я сказал тебе сесть, — Харри позволил себе криво улыбнуться. — И спасибо, но туалетная бумага в отеле The Thief превосходная. На самом деле такая мягкая, что тебе хочется ещё раз посрать. Ты когда-нибудь испытывал подобное?
Трульс Бернтсен, похоже, не понял вопроса, но остался сидеть.
— Итак, вот тебе шанс ещё раз всё обосрать, — сказал Харри. — Ты скажешь Воге, что у тебя отобрали доступ к BL96, и ему придётся справляться самому.
Трульс в замешательстве уставился на Харри. Сглотнул. Поморгал пару раз.
— Триста тысяч, — сказал он наконец. — Плюс-минус.
— Мм... Это много. Когда должен быть произведён платёж?
— Должен был быть произведён давным-давно. Можно сказать, проценты накапливаются.
— Они горят желанием получить деньги?
Трульс фыркнул.
— Речь не просто о плоскогубцах, они угрожают всяким дерьмом.
— Чтоб я знал, да, — сказал Харри, закрывая глаза. Прошлой ночью ему приснились скорпионы. Они просачивались в комнату из-под двери и плинтусов, через щели в окнах и розетки на стенах. Он открыл глаза и уставился на своё пиво. Он одновременно и с нетерпением, и со страхом ждал следующих двух часов. Он был пьян вчера и собирался напиться сегодня. Теперь это был официальный загул.
— Хорошо, Трульс, я достану тебе деньги.
Трульс Бернтсен продолжал моргать. Теперь его глаза увлажнились.
— Почему?.. — начал он.
— Не смущайся, — сказал Харри. — Это не потому, что ты мне нравишься. Это потому, что ты мне нужен.
Трульс пристально посмотрел на Харри, словно пытаясь понять, шутит он или нет.
Харри поднял кружку с пивом.
— Теперь ты можешь идти, Бернтсен.
Было восемь часов вечера.
Голова Харри поникла.