Чтобы она могла дышать, а стонать не могла.
Если они увидят, что я шевелюсь, меня тоже убьют. Мне приказали не шевелиться. У них автоматы, и им все равно, жива я или нет. У них автоматы, и они не чувствуют ничего, стреляя в людей.
Что вы чувствуете, когда прихлопываете наконец комара, который звенит у вас над ухом? Облегчение? Радость? Сострадание? Да нет же! Вы не чувствуете ничего, совсем ничего, потому что вам нет до комара никакого дела, до его жизни и смерти, до его предназначения, возраста, материального и семейного положения!
Спасибо за внимание, с вами был Ларри Кинг в программе…
Кира закрыла глаза и тут же вновь их открыла, потому что один из них вдруг быстро пошел в ее сторону, придерживая болтающийся на плече автомат.
Она перестала тянуть Аллочку и уткнулась носом в пол. По крайней мере она не станет на это смотреть.
Она не будет смотреть, как ее убивают.
Нужно потерпеть, наверное, недолго. Потерпеть, только и всего.
Может быть, он еще не слишком далеко ушел, и она догонит его по дороге. Вдвоем не так страшно. Хотя там, дальше, и так не страшно. Страшно здесь, перед порогом. А там…
Трусиха, говорил Сергей, посмотри, какой хорошенький, и показывал ей паука, а она визжала и боялась.
Почему она боялась паука? Разве паука можно бояться?
Секретарша вбежала в кабинет и замерла на пороге, хватая ртом воздух, как будто сошла с марафонской дистанции за три метра до финиша.
– Что? – спросил Сергей недовольно. Она молчала, только открывала и закрывала рот. Он передразнил ее – едва заметно.
– Что?! – повторил он. – Да что с вами?!
– Сергей… Константинович… – прохрипела секретарша.
– Я! – бодро, как на линейке, отозвался Сергей. – Что случилось, Ирина Федоровна? Переворот? Крах? За один рубль дают тридцать долларов?
– Кира… Кира… Михайловна…
– Да.
– Нет… нет. Сергей Константинович, там у них… беда.
– Где беда? Какая беда? У кого – у них?!
– В редакции, – секретарша выпалила это ему в лицо и вдруг опустилась на стул, как будто совсем обессилев. Сергей, наоборот, вскочил. Затылку стало холодно.