Я отвлекаюсь от своих вещей и изумленно кошусь на Максима:
– Ты серьезно?
– Да, – кивает он и очень честно хлопает ресницами.
– Вчера весь вечер шел дождь, – кривлюсь я недоверчиво. А заодно снимаю с запястья резинку и привычным движением рук стягиваю волосы в хвост. Так все же как-то спокойнее и привычнее.
– Прикинь, как мне экзамен сдать хочется? – тоскливо вздыхает Максим.
– Ольховский, а ты уверен, что я тебя не разыграла? Может, у меня вообще этих билетов нет?
– Просим выйти весь состав студенческого совета и выстроиться у кулис! – громко разносится по всему актовому залу.
Не дожидаясь ответа на свой вопрос, я забираю сумку с подоконника и через проход между рядами кресел направляюсь из темного угла к ярко освещенной софитами сцене. У ее ступенек уже толпится половина нашего студсовета. Но примкнуть к группе не удается.
– В смысле, у тебя нет билетов? – Гневное шипение за спиной заставляет меня тут же замереть на месте и обернуться."
"Ольховский тут как тут. Прямо перед моим носом. Нахмурившись, он по-прежнему держит ладони в карманах толстовки.
– Вот так – нет. Это была шутка, – заявляю я, делая невозмутимое лицо, которое тут же краснеет.
– Лжешь. – Ольховский с подозрением прищуривается и скользит внимательным взглядом по моему лицу. – Ты вон вся красными пятнами пошла…
– Максим, давай закончим этот разговор раз и навсегда. Я не отдам тебе билеты ни при каком раскладе.
– Не отдашь из принципа? Ну давай я извинюсь перед тобой. Хочешь? – В глазах Максима искрится надежда.
– Где Синичкина? Она ж третья стоит по счету! – разлетается громко по залу.
Перевожу взгляд с Максима на сцену, где все уже ищут меня, и опять на Максима.
– Не в принципе дело. Просто… – спешно говорю я и нервно постукиваю носком своего ботинка, – просто я уже не могу это сделать по личным причинам.
– Синичкина, будь ты человеком. – Максим устало закатывает глаза. – Назови сумму. Любую. Я все куплю.
– Синичкина, ау! Она ж сидела где-то на галерке, – говорит кто-то из девчонок в микрофон.
Боже! Мое самообладание сейчас треснет по швам! Я смело смотрю в глаза Ольховского. И в полумраке актового зала они уже не кажутся карими. Они становятся практически черными.