— Тогда спокойной ночи, — сказал Давид, мазнув по её щеке пальцами. — Пока, сынок!
У Бэллы дёрнулось веко. Давид ушёл. Закрыв за ним дверь, она прислонилась лбом к косяку и со всхлипом втянула воздух.
— А где Давид Ефимыч? Я вскипятила чайку…
— Он ушёл.
— Как ушёл? Только не говорите, что вы поругались!
Нет. Никаких ссор. Все гораздо-гораздо хуже. Так ничего Матрёне и не ответив, Бэлла спустила сына на пол и пошла к себе, абсолютно не чувствуя земли под ногами. И нет, ни к чему она не готовилась.
Весь вечер Бэлла пыталась решить, как ей поступить. Чем сильней они с Давидом в друг друга погружались, тем невозможней становилось делать вид, будто её прошлое не имеет к ним отношения. Наверное, нет, скорее даже определённо он имел право знать, с кем имеет дело. Но как… как ему об этом сказать? Это же всё равно что подписать им смертный приговор. Вместо пожизненного, который Бэлла отбывала в одиночку в клетке, сплетённой из недосказанности и лжи.
Мыслей в голове, страхов было слишком много. Понимая, что не уснёт, Бэлла выпила снотворного. Но даже под ним ещё долго металась в постели, агонизируя. Боль, что её жрала, была мучительной, и не было от неё спасения. Лишь только если без наркоза рвать… Выдирать его из своего сердца. Ничего не объясняя. Потому как ей не пережить его презрения.
А с утра, чтобы себя занять, Бэлла принялась готовиться к встрече в конторе.
Опоздала ровно на две минуты. Вплыла в кабинет.
— Все уже собрались?
— Ждут только вас.
Бэлла прошла через приёмную к небольшой переговорной.
— Добрый день, господа, — поздоровалась Бэлла и зажмурилась, чтобы избавиться от бледно-желтых пятен перед глазами.
— Добрый, — стукнул ладонями по столу Богданов. — Присаживайся, Бэлла Георгиевна.
Зрение, наконец, восстановилось. Бэлла повернулась, чтобы обойти стол, и… застыла, чувствуя, как ужас вколачивает её в пол.
— Познакомьтесь. Гройсман Давид Ефимович.