Они могли развестись, прожив вместе полжизни, могли месяцами потом не общаться (не из-за обиды, нет, её между ними не было, а из-за чудовищной нехватки времени), но то, что они узнали друг о друге за эти годы, было не вытравить из головы. Оно там намертво въелось.
— Нет. Я ж его не пью, а гостей, ты прости, я не ждал.
— Я пыталась тебя предупредить. Только кое-кто не брал трубку.
— Замотался. Так что всё-таки случилось?
— Нет, ну вы только на него посмотрите? Мне что, нужен какой-то повод, чтобы к тебе прийти?
— Обычно — да, — улыбнулся Давид, протягивая бывшей жене высокий стакан.
— Они, кстати, расстались.
— Вот как?
— А Лилька тебе, что, не говорила?
Давид нахмурился. Развел руками.
— Попыталась.
— А, так до тебя даже твоя любимица не дозвонилась?
— О, да брось. Нет у меня никаких любимиц.
— Это ты Ритке расскажи.
Ну ладно. Может быть, он соврал… И нет, он не любил старшую дочь сильнее, скорее тут дело было в том, что она ему была ближе.
Давид поморщился, как будто ему без этого не было тошно.
— Люб, давай ближе к делу.
— Какой же ты зануда.
— Не спорю. Что-нибудь ещё?
— С ногой что? — поняла, наконец, причину его отвратительного настроения Люба.
— Ничего. Натрудил.
— Давай укол поставлю.
— Я и сам не без рук. Говори, с чем пришла, и уматывай, — беззлобно заметил Гройсман.
— Это терпит… Но, если уж ты так хочешь знать, мне на экспертизу спустили твой проект.
— Который из?
На самом деле прямо сейчас Давид не мог думать ни о чём, кроме боли, но Люба была здесь, и ему нужно было хоть как-то поддерживать разговор.
— О суррогатной секс-терапии для наших ребят. Ты правда считаешь, что это им нужно?
— Если они пострадали на работе, получили увечье или инвалидность, мешающую вести нормальную жизнь, почему нет?
— Это же… Это же банальная проституция!
Для такой образованной женщины в некоторых моментах его бывшая жёнушка оставалась ужасно тёмной.
— Ты путаешь грешное с праведным.