Я в какой-то мере даже благодарна болезни, что она заставила меня на многое взглянуть иначе. Знаешь, может, где-нибудь посидим? Пообедаем или выпьем? Я бы с удовольствием.
Давид растёр ладонью затекшую шею. На самом деле прямо сейчас он больше всего мечтал вернуться домой. К Бэлле. Обнять её и продолжить ровно с того места, на котором они вчера остановились. А продвинулись они, надо заметить, довольно-таки далеко. Ему было позволено расстегнуть три пуговички на рубашке Бэллы, приспустить кружевной лифчик с сосков и ласкать те до одури, лизать и покусывать под её тихие задушенные вздохи и жалобные всхлипы.
Стоило об этом вспомнить, как приподнялось не только его настроение. Давид про себя усмехнулся, уже даже не удивляясь своей нетипичной возрасту отзывчивости, просто принимая ситуацию, как есть.
— Хорошо. Давай. В наш…
Ой, не надо было ему это говорить. Любка ведь на свой счёт его «наш» приняла. Хотя ресторан был «их» сугубо потому, что туда бегали на обед все конторские. И никакого другого смысла он в это слово не вкладывал.
За столиком устраивались молча. Молча изучали меню. Люба таки заказала вина, Давид ограничился кофе.
— Для смелости, — неловко усмехнулась Люба, оправдывая свой выбор, хотя в том, чтобы выпить бокал вина на обед, он лично не видел ничего плохого.
— Почему ты не обратилась ко мне?
— Не хотела, чтобы ты меня жалел. И видел такой… Я даже девочкам ничего не говорила. Зачем их расстраивать?
Чего у Любы было не отнять, так это воли к жизни и силы духа. Давид даже не удивился, что рак отступил.
— Я рад, что всё обошлось, — искренне заметил он и похлопал Любу по лежащей на столе ладони. Та слабо улыбнулась.
— А я-то как!
— Было страшно?
— Нет! Что ты… Я была в ярости, — рассмеялась Люба. И это тоже было на неё похоже. Прийти в ярость от того, что кто-то посмел смешать ее карты. — Я так ужасно злилась, что кто-то там, свыше, решил, что может отобрать мою жизнь! Мне ведь пятидесяти нет.
— И зачем?
— Пересмотреть некоторые свои решения. В принципе отношение к жизни. И наши отношения тоже.
— У нас нет отношений, Люб.
— Вот именно. И знаешь, кажется мне, что это — моя самая большая ошибка.
Приборы в руках Гройсмана на короткий миг застыли.
— Ну, столько лет прошло… — пробормотал он. — Что уж?
— Мы могли бы начать сначала.