Пытался представить, какой она стала. И она приехала…
Мика мало изменилась, только стала женственнее и потому ещё желаннее.
А вот он стал другим. Теперь он не тот робеющий подросток, каким был в школе, теперь он чувствовал в себе силу и точно знал, чего хочет. Нет, это было не простое ""хочу"". Он жаждал её так, что всего выкручивало. И отступать он больше не собирался. К счастью, ненавистный Колесников вовсю крутил роман с королевой красоты. Впрочем, сути это не меняло. Даже если бы тот был свободен, если бы снова маячил на её горизонте, он бы не позволил ему влезть и всё напортить.
И Мика, как Лёша знал, была свободна. Правда, с ней стало ещё сложнее, чем раньше. Однако пусть туго, пусть медленно, но всё же он сумел переломить это её непонятное сопротивление. Она согласилась, наконец согласилась! И он всё-всё продумал до мелочей. Первое их свидание должно было стать незабываемым.
И тут эта её дура-мать!
Злость опять закипела в груди. Тинка тотчас уловила его настроение, стала ласкать смелее, откровеннее и вскоре вновь заставила его ненадолго забыться.
С Тинкой у них было полное взаимопонимание. Она его выслушивала, давала спускать пар и вот с отчимом тоже помогла. Он её тоже неоднократно выручал, чего уж. В последний раз приструнил гопоту, требовавшую с ней мифический долг. Тинка тогда здорово перепугалась. Говорила, что они подкараулили её и побили. А в следующий раз, сказали, подпортят ей смазливую мордашку — обольют кислотой, если не заплатит.
Лёша с ними разобрался в два счёта, потому в благодарность Тинка с таким энтузиазмом и помогла с отчимом, старым уродом-извращенцем.
И сейчас чувствовала, что ему муторно, и как могла старалась. А потом и ужинать усадила. Знала уже, что после этого у него просыпался зверский аппетит.
Она пожарила пельменей и припасённую бутылку Жигулевского предложила. Лёша сидел за тесным столом, покрытым затёртой клеенкой, вымученно поддерживал пустой разговор и думал с тоской: не таким должен был стать этот вечер.
Ничего, уговаривал себя Лёша. В другой раз всё будет. Главное, начало положено, и теперь он уже не отступится.