Безбашенная

Ни Семьсот двенадцатого, ни его тачки на стоянке больше нет. Уехал. И это правильный выбор. По-другому бы вряд ли мы разрулили эту ситуацию. Я испытываю облегчение, что он не сорвался и не было никакой жести. Аронов провоцировал… К счастью, сорвалась только я. Больше от неожиданности. Офигеть.

Аронов…

Один ты ездил? — осмысливаю я его слова.

И что? Это дает тебе право поступать так, как ты сделал сейчас?

Но внутри я почему-то чувствую, что дает. Не по отношению к Семьсот двенадцатому. Нет! Но по отношению ко мне.

Как интересно… Что это значит? Что он всё еще мой мужчина? Или подождите. Я — его женщина?

А как его женщина я могу несколько раз врезать ему по лицу за то, что он устроил или это перебор?

Ветер вдруг стихает. Начинают кружиться редкие снежинки.

Его перекур затягивается. Сигарета просто тлеет в пальцах.

Включаю на панели радио. С раздражением слегка нажимаю на клаксон.

Выбрасывает сигарету.

Садится рядом. Мы молчим. Снег становится гуще. Он навевает мне почему-то ту ночь, когда он забирал меня из Заельцовского, как мы молча ехали до моего дома и как потом, все в снегу, горячо целовались на капоте его тачки.

По радио играет какая-то старая-старая песня.

Мы одновременно сосредотачиваемся на припеве, встречаясь глазами.

А помнишь наш вечер и белый снег

Ложился на плечи тебе и мне,

Шел первый и теплый снег декабря,

Тогда я не знал, какая ты…

— Дрянь! — вслух с эмоцией повторяет он конец текста.

Нормально!

— То есть я дрянь, да? Окей.

Как пожелаете! Но у меня есть что сказать.

— Скажи.

— Не надо скидывать моих зайцев с качелей, на которых я их раскачиваю! — рявкаю я. — Я сама ссажу их, когда сочту нужным. У тебя нет права их убивать. Это право есть только у меня. Это мои зайцы!!! И я буду делать это ласково, на сколько способна.

— Мне показалось, что он занял моё место и я сделал то, что должен был.

— Тебе показалось!

— Да? Тогда извини за зайца. Это инстинкты.

— Отдай мой паспорт.

— Завтра.

— Отвези меня домой.

И мы опять молча едем. Только теперь кипит не он, а я.

И никаких тебе поцелуев на капоте.

Паркуется.

— Жень.

Искоса смотрю на него.

— Ты что сделала со мной, м? — нервно проезжается пятерней по волосам.

— Я не скидывала тебя с качелей, ты спрыгнул сам.

— Я всё равно разбился.

— Не обессудь, но жалости не будет. После неё только брезгливость. А это поход в один конец.

Его брови возмущенно взлетают.

— Тормози, Жень.

— Качели раскачаны.