Таких головоломных характеристик я еще не видел! Юра, запусти еще один «орех», мой вышел из режима…
— Знаешь, какова была скорость охлаждения звезды? Сто миллионов градусов в секунду! Джонсон насчитал три судороги охлаждения длительностью в десятые доли секунды…
— Вырождение вещества шло такими темпами, что реализовались топологически нетривиальные состояния…
— По сути, кора звезды — это губка Серпинского[41]…
— Забава, — окликнул Ратибор, — как самочувствие?
— Нормально. — В голосе Бояновой неожиданно прозвучала нотка восторга.
Ратибор покачал головой.
— Держитесь в кильватере.
— Напоминание излишне.
Внизу, там, куда они падали, как в пропасть, что-то вспыхнуло, высветив засиявшую серебром ворсисто-мшистую поверхность остывшей звезды — включились прожекторы станции, хотя ее самой видно не было. Но по мере спуска «ворсинки» и «веточки мха» вырастали в грандиозные разлапистые «кораллы», «оленьи рога» и «заросли колючего кустарника», пока наконец не закрыли собой горизонт.
— Дебри… — раздался голос Забавы.
«Топологически правильные состояния», вспомнил Ратибор, единственный из всех, кто любовался окружающим пейзажем в напряжении, пытаясь определить возможную опасность.
— Фракталь, — отозвался кто-то из группы ученых. — Кристаллизация звезды происходила по законам фрактали. Математика явления известна, впечатляют лишь масштабы.
— А кроме математики, вы ничего не замечаете? — насмешливо обронила Боянова.
— Нет, — протянул озадаченный десантник.
— Жаль. По-моему, этот ландшафт даже мертвого способен потрясти своей необычностью и красотой!
— Я ученый, а не художник, — пробормотал собеседник Забавы.
— Жаль, — повторила председатель СЭКОНа. — Кто-то из древних философов сказал: «Если бы распахнулись врата истинного познания, человек увидел бы суть вещей, какая она есть — бесконечная.