Глядя на городового, Добраго приказал:
— Извести немедленно мирового судью первого участка Семивзорова. Скажи, что пахнет смертоубийством профессора Поссе и придётся составлять протокол осмотра места происшествия.
Полицейский кивнул и тут же исчез за дверью.
— Добрый день, господа, позволите войти? — раздался чей-то голос в передней.
Пристав обернулся. В дверях стоял господин лет тридцати пяти с рыженькими усиками-растопырками, как у кота.
— Что вам угодно, Гавриил Парфентьевич?
— Хотелось бы знать, что стряслось с профессором.
— Послушайте, любезный, потрудитесь освободить помещение. Здесь проходит следственное действие.
— Городовой мне сказал, что тела не нашли, это правда?
— Я прошу вас удалиться.
— Его убили?
— Вы разве не слышали, что я сказал?
— Говорят, сам адвокат Ардашев взялся за расследование. Это так?
— Я могу вас арестовать за неповиновение полиции.
— Ну да, ну да, — заискивающим голосом выговорил вошедший. — Но я, как вам известно, являюсь репортёром газеты «Туапсинские отклики», и общественность должна знать, что случилось в городе.
— Что? Да как вы смеете, господин Озерецкий! — глаза пристава расширились, рука невольно потянулась к шашке, на скулах заходили желваки, и он шагнул к незваному гостю: — Вон! Я приказываю, вон!
Корреспондент исчез, точно унесённый смерчем.
Добраго вынул из портсигара папиросу, чиркнул спичкой, сделал пару затяжек и выговорил грустно:
— Что за люди, а? Говоришь вежливо — не понимают.
— Правовая культура, согласен с вами, у нашего народа хромает, — поглаживая кота, проговорил Игнатьев. — Для воспитания полного законопослушания, думаю, ещё лет пятнадцать-двадцать надобно. Виной всему недисциплинированность русского мужика, разгильдяйство.
— А разгильдяйство у него откуда, Родион Спиридонович? — поинтересовался Ардашев, осматривая подоконник.