Она лишь на секунду закрыла глаза, и тут же почувствовала на себе тяжелые , жесткие, такие родные объятия Мерла. Вдохнула совершенно одуряющий запах его тела. От этого, такого знакомого, такого позабыто-незабываемого ощущения спокойствия, теплоты, надежной гавани в его руках ей стало даже не по себе. Мишель ведь думала, что все в прошлом, что больше никогда, никогда… Но теперь, когда он обнимал ее, прижимал к себе, чуть царапая креплением протеза, успокаивающе бухтел что-то на ушко, Мишель поняла , что отказаться от этого она больше не сможет.
Девушка уже не отдавала себе отчет, что происходит, что делают с ней братья. Забыты были все мысли о том, что она им не нужна такая, что она никому не нужна.
И братья, между которыми она стояла, как будто в охранном, оберегающем кольце, сгорая от таких старых-новых ощущений, не торопились. Они, словно хищники, прижимались все теснее, трогали все настойчивее, целовали, сначала лишь едва касаясь, затем все сильнее и яростнее, чуть прикусывая нежную шею, тонкие плечи, сладкие местечки за ушками, словно оставляя свои метки, закрепляя за собой опять свои права на нее, права собственности.
"Мерл , оторвавшись от ее шейки, резко потянул вниз за рукав куртку девушки, обнажая руки и плечи, дернул за майку, разрывая, добираясь до груди. Он уже понял, что Мишель не будет сопротивляться, что она хочет этого не меньше их, поэтому перестал осторожничать.
Стресс и воздержание последних месяцев, когда они сначала искали ее как одержимые, потом смотрели на нее издали, страдая от невозможности прикоснуться, и особенно события последних дней и устроенная ради нее кровавая баня, давали о себе знать. Он ощущал себя не человеком уже, нет. Зверем, хищником, грубым и жадным, заполучившим , наконец, вожделенную самку после жестоких боев за лидерство.