Владимир Александрович бросился к ней на помощь, подхватил под локоть и озабоченно спросил:
– Вам нехорошо? Зря вы решились на прогулку! Пока вам нужен покой… Проводить вас обратно в номер?
– Нужно двигаться… – проговорила Лола голосом, полным сдержанного страдания. – В этом номере я чувствую себя как в тюремной камере…
– Ну что вы. – Молодой доктор заботливо повел ее по коридору. – Мы старались обеспечить нашим пациентам максимальный возможный комфорт…
– Как в комфортабельной тюремной камере, – смягчилась Лола и скосила глаза на своего спутника.
«Пожалуй, он симпатичный, – подумала она. – Даже очень симпатичный… впрочем, если я проторчу в этой дорогой богадельне еще несколько дней, мне и физкультурный врач покажется красавцем…»
Из столовой пахло борщом и котлетами с чесноком. У Лолы потекли слюнки, однако обоняние снова ее обмануло. Вместо борща и котлет на обед подали морковный суп-пюре и вываренную куриную грудку с гарниром из брюссельской капусты, все без масла и соли.
Уныло накалывая на вилку скользкие кочешки, Лола подумывала попросить Леню привезти хотя бы пачку соли.
Они договорились, что будут звонить нечасто, однако Лола должна отчитаться о проделанной работе. А говорить-то нечего, ей даже не удалось завязать с Арбузовым пустяковый разговор, Леня будет недоволен. Но что она может сделать, если этот тип доступен только на балконе?
Тут ее размышления были прерваны появлением мужчины в гипсовом ошейнике. Поверх ошейника вились буйные черные кудри.
– Разрешите представиться. – Он сделал попытку церемонно поклониться, но ничего не вышло. – Каргопольский. Я режиссер.
«Из седьмого номера», – вспомнила Лола."
"Лола поймала себя на том, что рада и такому собеседнику, и пригласила его присесть. Они попивали зеленый чай и беседовали о театральных премьерах, о сценическом мастерстве и вообще об искусстве. Каргопольский оказался ярым приверженцем авангарда, особенно в театре, и утверждал на полном серьезе, что все классические пьесы нужно выбросить из репертуара, а режиссеров, которые их ставят, – казнить.