Впрочем, он ещё долго умудрялся сохранять некое подобие трезвости мышление и человечности внутри себя.
Я настолько был поражён теми переменами, которые произошли с ним за столь краткий срок, что напрочь забыл о другом. О своей злости и ненависти. Даже горькое понимание, что я сам во всём виноват, не давало мне покоя при одной мысли о Гаранине."
"-Удивлён? – вполне уверенно съехидничал он. Почти так, как раньше.
Я обалдевши кивнул головой, глядя на него через толстое стекло и судорожное сжимая переговорную трубку в своих руках.
-А я вот пришёл, - усмехнулся он, так если бы это было само собой разумеющееся.
-Зря, - зло заключил я.
-Ненавидишь? – словно издевался он надо мной.
-Я из-за тебя семью потерял, - рычу в ответ.
Лёшка качает головой, безапелляционно улыбаясь.
-Ты её задолго до меня потерял.
И он, наверное, прав. И даже не наверное. За что я в тот момент его ненавижу ещё сильнее.
-Зачем приехал? – я уже готов послать его ко всем чертям, но какое-то внутреннее чувство протеста заставляет сидеть на месте.
-Объяснить.
Вот так вот просто. Объяснить. Его не волновало нужно мне или нет. Ему самому было важно высказаться. Даже сквозь его наркоманский мозг, Гаранину хотелось оставаться человеком и верить в то, что не такой уж он мудак.
Рассказ у него вышел странный. Витиеватый и непрямой. Во-первых, нас слушали, в огромной переговорной мы были не одни. А, во-вторых, ясность мысли уже начинала подводить его.
Лет в восемнадцать Лёшку спалили родители, когда его, не рассчитавшего дозу, нашли где-то на улице. Был скандал. И месяцы реабилитации. Помогло. Ровно на две неделе. Потом срыв. Опять и опять. Гаранин учился врать и изворачиваться, мотая нервы не только самому себе, но и родителям. В итоге его отец не выдержал и поставил резкое условие.