Остановилась глазами на дочери – больше всего на свете сейчас хотелось одного: понять по её лицу, что она, в отличие от брата, ничего не знала. Не предала.
Маша выглядела потрясенной, бледной. У меня сжалось сердце – вот вроде бы она уже была такая языкастая, самостоятельная, но сейчас выглядела, как беззащитный ребёнок.
И мне нужно было оградить её от дальнейшей пытки.
Я снова пробежалась взглядом по комнате. Лица близких, казалось бы, людей, давних, как думала, друзей, теперь чудились мне злобными, уродливыми гримасами, словно я смотрела на них через кривое зеркало боли, которое искажало все вокруг.
Я больше не знала, кому из присутствующих могу доверять. Возможно, кто-из них тоже был в курсе похождений Эдика, покрывал его, врал мне в глаза, смеялся за моей спиной…
Я сжала за спиной руки в кулаки. Ни за что не позволю никому из них увидеть мою слабость.
Выстою. Сильная.
- Дорогие гости, праздник окончен. Дальше каждый отмечает у себя. Спасибо, что пришли.
Я не указала им на дверь рукой, но мой голос делал это куда выразительнее жестов.
Люди начали вставать. Кто-то озирался на меня, видимо, раздумывая, стоит ли выразить мне свою жалость, но, натыкаясь на твёрдый, холодный взгляд, сразу же ретировался; кто-то уходил молча, мудро не предпринимая попытки играть в утешителей…
- Я только вещи соберу и уйду… - сдавленно проговорил Эдик.
Я на него больше не смотрела. Ответила, не поворачивая в его сторону головы…
- Ты уйдёшь сейчас же. И больше ни единой секунды моей жизни не отнимешь.
- Понял.
Я уловила, как он сделал шаг в сторону, но далеко уйти не успел.
- Ну ты, папаша, и говно, оказывается! – раздался звенящий болью голос Маши. – Найти какую-то шалаву у тебя ума хватило, а уйти по-человечески – нет! Так на тебе, на дорожку!
Она схватила со стола блюдо с любимым салатом Эдика и впечатала его отцу в лицо.
- Свинье – свинячьи проводы!
Он заметался по комнате - ослепленный, дезориентированный.