Том находит на телефоне запись, включает и разворачивает к зрителям. Я догадывалась, что там будет, но когда на экране вижу собственное лицо, все равно вздрагиваю от неожиданности. Никита отпускает мой локоть, я снова обнимаю себя за плечи.
Видеть себя со стороны непривычно. На экране воспроизводится запись нашего недавнего разговора. В углу в окошке виден Томас в полицейской форме. Он серьезный и сосредоточенный, говорит все те правильные вещи, на которые я купилась.
Сейчас Том насмешливо ухмыляется в отличие от Саймона, который не сводит с меня испепеляющего взгляда.
В который раз за вечер задаюсь вопросом, как я умудрилась так облажаться. Я когда-нибудь научусь разбираться в людях?
Как он мог казаться мне надежным? Как я могла так слепо ему доверять?
Экранный Томас заводит речь о камере и прослушке. Мельком бросаю взгляд на Никиту, и от его выражения лица становится не по себе. Совершенно каменное безжизненное лицо. Почему он так реагирует?
Экранная я даю согласие, Том показывает, как крепить камеру.
Он все знает. Мы же вместе их прятали. Камера спрятана в мячике, который держит в лапах медвежонок.
— Маячок, — жестко требует Саймон, показывая глазами на кроссовок. Молча достаю черную шайбу из кроссовка и опускаю на протянутую ладонь.
— Сссука, — хрипит Топольский, отворачивается и накрывает лоб скрещенными ладонями.
По лицу Саймона ползет довольная улыбка.
— Ты все правильно понял, Кит, — кивает он Никите.
— Я не поняла, объясни, — обращаюсь к бывшему другу. Странно, но его я боюсь меньше всего, и кажется его это бесит. — Разве для кого-то здесь секрет, что если бы я могла, всех бы с удовольствием засадила за решетку?
— Пусть он тебе расскажет, — снисходительно отвечает Саймон, указывая на Никиту.
— Ты подписала договор, — кусая губы, через силу говорит Топольский, — там есть пункт о неразглашении.
Видно, что он еле сдерживается, чтобы не ударить Саймона.
— Ну класс, а то я уже думал сегодня ничего интересного не будет, — бросает парень, рассевшийся в дальнем углу на диване.
Хочется спросить, чего он ждет, но поймав на себе взгляд Топольского, осекаюсь. Язык словно немеет. Почему они все так оживились, снова смыкают полукруг.