Моя грудь вздымается и опускается в хаотичном ритме. Он даже не смотрит на меня. Все его внимание приковано к моей груди и… шраму. Он не отрывает от него взгляд, словно ребенок, который нашел новую любимую игрушку.
Он пристально наблюдает, слегка нахмурив свои густые брови. Его удушающий интерес заставляет меня чувствовать себя еще более незащищенной, чем когда он разорвал мою рубашку.
– Я сделаю это, – выпаливаю я. – Скажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю.
Его дымчатые глаза наконец скользят по моим, когда он наклоняет голову.
Это опасная тактика, но это единственный способ отвлечь его внимание от моего шрама.
– Извинись, – говорит он с непринужденностью, которая сводит на нет весь эффект его потемневших глаз и мучительное прикосновение его большого пальца к моему соску.
– Извиниться за что?
– За то, что угрожала мне.
Горячая ярость со свистом разливается по моим венам, как быстро распространяющийся огонь.
Достаточно.
Я больше не собираюсь терпеть его дерьмо."
"– Ты тот, кто должен извиниться передо мной! Ты разрушал мою жизнь в течение двух лет безо всякой причины, а теперь удерживаешь меня против моей воли.
– Хм, безо всякой причины. – Он повторяет это непринужденно, будто невзначай. – Ты правда так думаешь?
Нет, нет. Я не нарушаю свои правила. Я не буду пытаться понять хулиганов.
Не сейчас.
Никогда.
Я извиваюсь рядом с ним, топаю ногами и стону от сдерживаемого разочарования.
– Тебе стоит остановиться, Отмороженная.
– Пошел. К черту, – ворчу я, собирая все свои силы, чтобы вырваться из его хватки.
– Продолжишь дергаться, и тебе придется позаботиться об этом. – Он толкается в меня бедрами. Что-то упирается в мягкость моего живота.
Мои глаза расширяются, и я замираю.
Он… твердый.
Его обычное скучающее выражение исчезло. Звезда, идеальный игрок тоже спрятался.
Вместо этого есть эта темная искра садизма.
Ему нравится моя борьба. Нет, к черту это. Ему нравится видеть меня беспомощной.
Засранец возбужден моей слабостью.
Он… конченый социопат?
– Ты болен.
Он приподнимает плечо.
– Может быть.
Его пальцы проникают в мой лифчик и обводят сосок. Я думала, что это было мучительно из-за трения ткани, но прикосновение его кожи к моей – это полный ад.
Я могу чувствовать пульсацию его нервов, – или моих, – и это делает меня сверхчувствительной ко всему вокруг.
К сосновому аромату. Шороху в деревьях. Влажности в воздухе. И его явному удушающему присутствию.