Вскоре к нам присоединился Архип, красочно живописуя, как намедни одна из повозок обоза на ухабе потеряла один из погруженных на неё чемоданов, а возница следующей телеги потом, бросив собственную лошадь, бежал-догонял “полоротого разиню” с этим баулом наперевес, ругая того на чём свет стоит и обещая переставить растяпе башку задом наперёд, чтобы тому легче было следить за доверенным ему багажом. Ибо лошадь без “погонщика” встала, как вкопанная и образовался затор.
Ну а, поскольку, рассказывать подобные истории Архипу удавалось на редкость непосредственно и уморительно, а смеялся он необычайно заразительно – мы хохотали так, что к нам не стучали любопытные и озадаченные этим гоготом “соседи” исключительно из чувства такта.
Опять потянулись долгие дни пути. Софи увлечённо перечитывала-редактировала-переписывала свои опусы, а я продолжала рисовать. Но как-то последнее время вяло. Куда-то подевалось вдохновение. То ли от унылого пейзажа, от которого некуда было деться, то ли от опостылевшей уже на сто рядов качки нашего “небесного тихохода”, то ли от напряжения невесёлых дум.
"Как мы до сих пор не заработали морскую болезнь – оставалось загадкой. Но тошнило от самого путешествия и даже дум о нём уже капитально. А в рисунках моих что-то потерялось. Не нравилось мне всё, что выходило из-под карандаша. Вот вроде и неплохо, но души нет, искры, что ли…
– Софи, а погляди, как на твой вкус? Мне кажется, чего-то не хватает.
Та покрутила моё творчество и так, и эдак, приблизила – отодвинула, задумалась…
– А знаешь что, Мадлен, я вот всё думаю, почему ты не используешь в своих моделях перья? Ну, такие красивые, пушистые – страусиные. Мне кажется, этот атрибут способен сделать любой самый спокойный наряд эффектным и ярким.
– Это вот своим “спокойный” сейчас деликатно обозвала мой набросок скучным? – рассмеялась я, – Спасибо, дорогая за честность.
– Да ладно, Мадлен, что там за сложность такая? Перо и перо. Крашеное.