Троица ворковала, как голуби, пытаясь что-то втолковать майору, а он гневался на весь подъезд, пока я не вмешалась:
– Не могли бы вы выяснять отношения по месту прописки?
Воркование сменилось ласковым шепотом, а раскаты Роминого голоса стали ниже на целую октаву. Через десять минут, трижды употребив нецензурное слово и раз пять близкие к нему, Роман Андреевич появился в комнате с исключительно несчастным видом.
– Пашка лишился звездочки? – догадалась я.
– И вовсе нет, – обиделся Ромашка.
– Ничего, переживешь. На время прохождения службы будьте добры переселиться в свою двухкомнатную. Мои соседи к воплям не приучены, могут и милицию вызвать.
– Анфиса, – вздохнул майор. – Ты бы это… проводила меня.
– Далеко? – подняла я голову от подушки.
– До двери, – нахмурился он.
– До двери сам дойдешь. И скажи своим гоблинам, чтоб сюда ни ногой.
– Пойдешь провожать? – прорычал он.
– Я тебе с балкона помашу.
Но обманула и даже близко к балкону подходить не стала. Так и пошел он, ветром гонимый и солнцем палимый, без моего благословения и прощального взмаха синим платочком.
– Круты вы, Анфиса Львовна, ничего не скажешь, – высунув нос из-под одеяла, заметила Женька.
– Бросить нас в такой обстановке, – прошипела я. – Кругом одни убийцы… а еще клялся в любви. Пусть катится на свою работу, если она ему дороже моей жизни.
– Этот аспект я не углядела, – загрустила Женька и стала рассматривать свои ноги. – Я думала, ты лютуешь из-за своего морального облика в глазах соседей. Ситуация и впрямь хреновая, слышь, Анфиса?
– Слышу. Но хочу спать. И не тревожь меня.
Женька затихла, зато через час зазвонил телефон. Роман Андреевич ангельским голосом оповестили, что отправляются в командировку на три дня, не больше (век воли не видать), далее голос стал сладок, точно мед, и он предложил:
– Я вам одного своего парня пришлю…
– Спать на моем диване? – ядовито осведомилась я, бросила трубку и включила автоответчик.