– Только это?
– Они решили, что этого достаточно!
– Чтобы тебя изгнать?
Никогда те, кого «выставляют вон», не давали такие скупые объяснения случившегося, как эта юная персона! Он как будто взвешивал мой вопрос, но как-то рассеянно и почти беспомощно.
– Ну, наверно, нельзя было такое говорить.
– Но кому ты говорил эти плохие слова?
– Я не знаю! – Он явно пытался вспомнить, но не смог – прошлое выпало у него из памяти."
"Майлс слабо улыбнулся мне; отчаяние овладело им, поражение его было столь полным, что мне следовало на этом остановиться.
– Ты говорил эти слова всем? – спросила я.
– Нет. Только тем, кто… – Он снова болезненно потряс головой. – Не помню я, как их звали.
– Их было так много?
– Нет… всего несколько. Те, которые мне нравились.
Те, которые ему нравились? Вместо большей ясности я угодила в потемки, и через минуту мое сочувствие к ребенку переросло в страшную тревогу: а вдруг он невиновен? То было мгновение ужаса, сокрушительного и бездонного, ибо если он действительно невиновен, то что можно сказать обо мне?
Парализованная на эту минуту одной только мыслью об этом, я слегка отпустила Майлса, и он с глубоким вздохом снова отвернулся от меня и посмотрел в окно; но там было пусто, и я не воспретила ему смотреть, понимая, что удерживать его больше незачем.
– И они стали повторять то, что ты сказал? – спросила я скрепя сердце.
Он вскоре отошел от меня, все еще тяжело дыша и снова показывая, хотя уже без гнева, что считает себя заключенным против своей воли. И опять он посмотрел в окно, как раньше, на картину пасмурного дня, как будто от того, что прежде его поддерживало, не осталось ничего, кроме невыразимой тревоги. И тем не менее он ответил:
– О да, они, наверно, их повторили… Тем, кто им нравился.
Все это было не так значительно, как я ожидала; но нужно было двигаться дальше.
– И все это дошло?..
– До учителей? О да! – просто ответил он. – Но я не знал, что они рассказали.
– Учителя? Они не сделали этого – они ничего не рассказали. Поэтому я расспрашиваю тебя.
Его прекрасное, раскрасневшееся от лихорадки лицо вновь обратилось ко мне.
– Да, это было очень дурно.
– Что дурно?
– То, что я, кажется, иногда говорил. И писать домой – тоже.