О ребёночке надо думать.
— Сама разберусь, — поднимаюсь неспешно, чтобы не потерять сознание. Ноги ватные, голова кружится. — Отпрошусь у дежурного врача, заеду в аптеку, а дома приму все необходимое и отлежусь, — лепечу, пока бреду к раковине.
Стараюсь не смотреть на свое отражение, чтобы не пугаться бледного, измученного вида. Полощу рот, умываюсь холодной водой, дышу глубоко.
Становится легче, но фраза Ланы вонзается как нож в спину:
— В ординаторской Богомолова...
После отъезда Германа бывшая заведующая жизни мне не дает, придирается к мелочам, ставит подряд ночные дежурства, словно мстит за утраченную должность и заодно наказывает от лица Марата.
Больно… Ведь она права.
Без Германа мне очень плохо, хоть я стараюсь не подавать вида. Склеиваю разбитое сердце по кусочкам. С каждым днем все сложнее, потому что чувствую… он не вернется.
Возможно, однажды вспомнит обо мне как о приятном приключении в командировке, а я.… никогда его не забуду.
У меня теперь новая жизнь и свобода, о которой я мечтала, разводясь с Маратом. Подумываю о том, что придется искать другую работу, ведь в больнице почти все связаны с бывшим. Затравят по его указке.
Только кто беременную возьмет?
— Послушай, Амина, ты здесь на общих основаниях, — чеканит Богомолова, едва услышав мою просьбу об отгуле. — Если у тебя смена, то будь добра доработай до конца, а не увиливай от прямых обязанностей.
— Дело в том, что я… приболела, — стараюсь говорить как можно спокойнее и вежливее, но стальные нотки все равно прорываются в голосе. — Я же и так лишние смены всегда брала, в больнице задерживалась. Не помню, когда в отпуск ходила…
— Дорогая, мне плевать.
— Хм-м-м, — мычу сдавленно.