Единственная дверь к свободе - заперта, а ключ лежит на полке… Даже если я успею схватить ключ, то вряд ли успею открыть дверь…
- Если ваши слова хоть что-то значат, - сказала я, стараясь держаться уверенно, - то вы немедленно откроете дверь и позволите мне уйти.
- Неужели вы думаете, что я могу причинить вам вред? – художник показался из-за края подрамника, огорчённо качая головой. – Нет, Роксана. Совсем нет. Я лишь хочу сохранить вашу красоту навсегда. Хочу увековечить её.
- Откройте дверь! – потребовала я, чувствуя, что ещё немного – и поддамся панике.
Увековечить красоту… сохранить навечно…
Эти слова отпечатались в моём мозгу ещё более страшной картинкой, чем убитая птица.
Я видела, что лицо у Эверетта стало безумным. Это всегда пугает до ужаса, когда человек, который только что был вполне нормален, вдруг превращается в одержимого. А он и был одержимым – лицо покраснело, глаза горели мрачно и жадно, и рот кривился то ли в усмешке, то ли оттого, что художник слишком сильно стискивал зубы.
- Господин Эверетт, - произнесла я, отступая всё дальше за картину, - взываю к вашему благоразумию…"
"- К чёрту благоразумие! - сказал он страстно, в два шага догнал меня и схватил за запястья.
- Нет-нет-нет… - тоненько затянула я, но он уже потащил меня к картине, срывая скрывавшую её ткань.
Я едва не зажмурилась, когда картина открылась, потому что ожидала увидеть нечто такое же омерзительное, как трупик птицы, но увидела… увидела совсем другое.
То же самое кресло, в котором я провела столько часов, сидя неподвижно… Подсвечник, который показался графу Бранчефорте физиономией демона… Я сама… И ощущение такое, будто смотрюсь в зеркало и вижу собственное отражение… Но платье!..
Платье было совсем другим. Для позирования я выбрала белое муслиновое – с рукавчиками-фонариками и квадратным вырезом, сидящее поверх приталенного чехла из плотного шёлка. Только воображение художника полностью изменило мой наряд.
Женщина на картине, несмотря на внешнее сходство, никак не могла быть мною.