Лицо у нее было застывшее и словно бы незнакомое. Осталась стоять возле стеклянного столика с черным «Грюндигом».
Что-то ожило в нем, прошел паралич. Он нагнулся, отыскал гильзу и сунул в карман. Убитый лежал вниз лицом, и на спине, правее позвоночника, расползлось еще более широкое пятно – выходное отверстие. Немецкая машинка работала добротно.
– Бог ты мой… – прошептала Соня. – Бо-ог ты мой…
Охваченный на миг приступом нерассуждающей злости, Родион прицелился было ладонью отвесить ей пощечину, но Соня, мотнув головой, крикнула шепотом:
– Иди ты! Никаких истерик… – и с застывшим лицом двинулась на кухню.
– Ты чего? – глупо спросил Родион.
Она почти спокойно отозвалась:
– Нож поискать или что-то вроде, пулю выковырять из стены…
Родион шагнул к столу и механическими движениями принялся запихивать золотые вещи обратно в мешочки. Появилась Соня с японской пикой для льда, длинной и трехгранной.
Довольно быстро ему удалось выковырять смятый, тяжелый кусок свинца, наполовину выползшего из лопнувшей медной оболочки.
Добыча была, в общем, пустяковой – миллиона три в рублях, несколько стодолларовых бумажек… Вполне возможно, тщательный обыск принес бы гораздо больше – но столом они по некоему неписаному уговору и ограничились. Стерев отпечатки пальцев, вышли на лестницу, стараясь не ускорять шага, прошли вдоль розовых домиков, ступая с размеренной целеустремленностью роботов.
– Ну, и что теперь? – мертвым голосом спросил он.
– А ничего, – глядя на него огромными сухими глазами, сказала Соня. – Ничего и не было… Кто нас видел? Или рыдать по нему прикажешь? Гондон подколотый… Кинуть хотел…
Прислушавшись к собственным ощущениям, Родион сообразил, что ничего почти не испытывает – ни раскаяния, ни страха, ни тошноты.
– Поехали, – глядя перед собой, сказала Соня. – К тебе, на ту квартиру. Мне выпить надо, иначе не удержусь, орать начну на весь город, накатывает отходняк…
…Домой он попал к полуночи, после нескольких часов, проведенных с Соней в «разбойничьей берлоге».