Интересно, откуда у паршивца столько денег? А откуда угодно…
Брезгливость давно притупилась, хотя интеллигентская душа по старой памяти беззвучно бунтовала. Некая заноза прочно сидела в подсознании, и он боялся признаться самому себе, что она называется весьма незатейливо. Зависть. Эти, новые, пусть даже от горшка два вершка, чувствовали себя хозяевами жизни – в этом-то все и дело, а вовсе не в деньгах, которых у них гораздо больше, и всегда будет гораздо больше…
Свернув во двор у девятиэтажки с книжным магазином на первом этаже – магазин ухитрился уцелеть в нынешние печальные времена, но половину зала, как водится, отдал под ларек с китайским ширпотребом – он уже думал, что отделался, наконец, от сопляков, избравших его машину территорией любви.
– Юлька, сиди здесь, – распорядился он, выбираясь из машины с некоторым трудом. – Пойду на разведку, а то если Катькина бабка тебя увидит… Ты смотри, шеф, ее до меня не трахни… – и, пошатываясь, направился к единственному подъезду.
– Веселый у тебя кавалер, – бросил Родион, выщелкивая из пачки сигарету.
– Не хуже, чем у других, – отрезала соплюшка. – Кинь табачку, дядя. И не смотри ты на меня прокурорскими глазами… Что, в дочки гожусь? Вечно вы, старики, этот шлягер поете…
– Годишься, пожалуй, – рассеянно сказал он. – Тебе сколько, шестнадцать?
– Будет.
– Значит, годишься.
– Ага, а сядь к тебе вечерком в одиночку, сразу на остров Кумышева повезешь…
– Иди ты, – сказал он беззлобно.
– Значит, есть опыт, – усмехнулась соплюшка. – Уже по подъездам стенки спиной вытирает, а?
– Вот это вряд ли.
Она длинно глотнула из горлышка и фыркнула:
– Значит, будет. Надо жить, пока молодая, а то и вспомнить на старости лет нечего будет…
– А старость когда наступает? – спросил он любопытства ради.
– Ну, лет в двадцать пять…
– Дура…
– Ага, все-таки клеишься? Намекаешь?
Родион промолчал.
– Туз-отказ, Юлька! – рявкнул он, плюхаясь на сиденье и громко выругавшись. – Мало того, что бабка дома, еще и шнурки в стакане…
– Нет, ну ты деловой. – Юлька с той же капризной интонацией, не меняя тона, запустила ничуть не уступавшую по богатству красок и сложности плетения матерную тираду.