– Лиля… – прохрипел вслед Арефьев.
Кое-как сполз с дивана, сделал несколько неуверенных шагов:
– Хочешь уехать к нему?..
Лиля, которая надевала пальто, взглянула ему в глаза, но ничего не ответила.
– Ты любишь его? – с болью спросил Герман.
– Да, люблю, – спокойно кивнула она.
Он с шумом втянул воздух.
– Хотел попросить поцеловать меня, – сказал тихо, – но даже этого нельзя. Поэтому просто посмотрю… чтобы запомнить…
– Выпей на ночь таблетки, – сказала Лиля холодно. – Не забудь.
– Подожди!
Оглянулась с нескрываемой досадой.
Боже мой, на кого он стал похож! Где та дерзкая красота, и блеск черных глаз, и обворожительное нахальство улыбки?! Стало вдруг невыносимо жаль его, но показывать ему этого было нельзя, Лиля знала. Из жалости к нему она осталась в Англии, не поехала в Союз, потеряла, быть может, возможность вернуться на Родину, а главное – потеряла Сергея.
Неужели потеряла? Неужели навсегда?!
– Я хочу запомнить… – хрипло пробормотал Герман.
– До завтра! – сказала Лиля и стремительно выскочила на лестницу.
После ее ухода Герман долго стоял, прижавшись всем телом к двери, словно еще надеялся услышать стук Лилиных каблучков, а потом сел за стол и долго писал. Одно письмо вложил в конверт, на котором был Лилин адрес. На втором значился адрес адвоката, который вел дела Германа Арефьева. И в этот же конверт он вложил еще один, на котором стояли три слова: «Моей любимой дочке».
Кое-как дотащился от стола к портрету на стене – Лилиному портрету! – и постоял, глядя на него. С кривой усмешкой помахал рукой портрету и всему, что было с ним связано: коварству и любви, как подумал этот человек, всегда остававшийся актером! – а потом вернулся на диван и, давясь от отвращения и горя, выпил все таблетки из пузырька со снотворным. Запил их коньяком… Слезы жгли глаза, но, на счастье, коньяк быстро отуманил голову, и Герман лег.
Он уснул раньше, чем успел натянуть плед.
Последние мысли его были о том, что если он не смог сделать Лилю счастливой, то хотя бы свободной он сможет ее сделать!
Часть вторая
В один из весенних дней 1987 года Михаил Иванович и Родион вышли к обеду из гостиной, где, как всегда по выходным, истово сражались в шахматы, и были поражены видом накрытого стола.