А с твоей стороны, мне показалось, предложение поступило…
– Мне еще раньше показалось, что оно поступило с твоей стороны.
Российский подполковник улыбнулся.
– Я тебе высказал только теоретические выкладки. Мне уходить можно, только если невмоготу станет. А пока следаки пусть пот вытирают и пытаются что-то доказать. Может, и получится… Если получится, я постараюсь уйти без разрешения… А насчет предложения – тебе показалось…
– А что тебе ждать? – воскликнул Бесо, не совладав со своим горским темпераментом.
– Если мне бежать – это бросать жену, квартиру, машину, на сына с дочерью пятно вешать… И самому куда прятаться? Прятаться-то долго придется – всю оставшуюся любимую и распрекрасную… А когда негде, это лишний знак вопроса в области затылка. Почешешь затылок, а вопрос не выпрямляется. И так, сколько ни чеши…
– В Грузию беги… И твои туда приедут…
– Кто меня там ждет? Я к другому менталитету привык.
– Привыкнуть можно ко всему. Даже к «зоне»… – невесело пошутил грузинский подполковник. – Если обломаешься, то и привыкнешь…
– Ладно, о чем мы говорим… – отмахнулся Артем Василич. – Чтобы вдвоем бежать, нужно, чтобы нас на допросы вдвоем возили. Или ты решил остаться, а меня желаешь в Грузию отправить? Я не совсем понял…
– Тебя в Грузии хорошо примут, если меня туда доставишь. Это я могу тебе обещать твердо.
– Тогда закажи на завтра такси до следственного комитета. На двоих…
Российский подполковник снова лег и опять к стенке повернулся. В длинном коридоре слышались шаги. Кого-то вели с допроса. Может быть, их сокамерников. При них разговаривать ни одному из подполковников не хотелось. И грузинский подполковник тоже на свою шконку забрался. К другой стене отвернулся.
В замке повернулся ключ. Вертухай привел Карю…
* * *Михалого привезли уже ночью.
– Я думал, тебя уже в суд отправили… – прокаркал, сдерживая кашель, Каря.
– Пока только на следственный эксперимент возили, – сдержанно ответил Станислав Михалыч и сразу стал устраиваться спать. Просто по возрасту, видимо, устал. И ни в какие разговоры вступать не стал. Он вообще предпочитал о себе ничего не рассказывать, хотя отвечал, если спрашивали. И вел себя скромно, почти по-доброму.