Дорошин заверил, что не видит в их внеплановом визите ничего страшного и протянул Склонской красные тапочки. Она чуть погрустнела, увидев их, но тряхнула головой, видимо прогоняя воспоминания, переобулась, пристроила на вешалку у двери свою каракулевую шубу и прошла внутрь, недоуменно оглянувшись на свою спутницу. Чего, мол, копаешься?
Золотарева действительно так и стояла у самого входа, словно не решаясь сделать ни шагу. Бледная, дрожащая, она даже не расстегнула свой бесформенный пуховик, лишь размотала шарф на голове, явив миру тугой узел бесцветных волос.
Ее панический ужас от того, что она находится в его доме, был так очевиден, что Дорошин внезапно разозлился. Он не насиловал престарелых девственниц, не пил кровь младенцев и вообще не делал ничего, способного вызвать столь сильный страх. Елена же боялась. По-настоящему боялась. И ему становилось все интереснее, чем вызваны и ее страх, и ее приход в его дом.
"– Проходите, Елена Николаевна, – сухо сказал он, – смею вас заверить, что я не кусаюсь. Мария Викентьевна, хотите чаю?
– Я заварю, Витенька, если вы разрешите мне похозяйничать. У нас с Коленькой была такая традиция. Приходя в этот дом, я всегда заваривала чай, и мы пили его с ватрушками, которые я приносила с собой. Я и сегодня их принесла.
Она полезла в холщовую сумку, которую держала в руках и стала доставать завернутые в вафельное полотенце плюшки с творогом и брусникой.
От пришедших в голову форменных глупостей он фыркнул, как конь на водопое, заверил Склонскую, что она может хозяйничать и чаевничать, сколько ее душе угодно, фактически выдрал из рук Золотаревой снятый все-таки пуховик, в который она вцепилась мертвой хваткой, сообщил, что надетые на ней угги можно не снимать, потому что вторых женских тапочек у него все равно нет, и махнул рукой в сторону кухни. Мол, проходите уже, не стесняйтесь.