Зная характер бабы Лары, Вера смирилась, но страдать не перестала – как же так, что за эгоизм? Два самых ее любимых человека – и такое взаимное непонимание?
Если бы не обстановка в родном доме, Вера была бы безоговорочно счастлива. Мужа, кажется, она любила с утроенной силой.
Но ее покой и счастье тут же нарушала бабушка:
– Любуешься на этого своего? – желчно интересовалась она и тут же презрительно хмыкала: – Было бы на кого!
Вера плакала, умоляла бабушку пожалеть ее, не омрачать ее счастье, пожалеть ее неспокойную беременность, но все было бесполезно – Лару Ивановну это, кажется, только стимулировало к действиям.
Жили куда как скромно: две стипендии плюс бабушкина пенсия. Бабушка, конечно, выкручивалась, как могла: из одной курицы среднего размера стряпала обед на три дня: бульон из костей, плов из крыльев и мякоти, несколько крохотных котлеток из белого мяса для беременной внучки.
Ножки зажаривала и прятала тоже для Веры:"
"– Ешь на здоровье! Ты, Верочка, любишь! К тому же, – гневный взгляд в сторону зятя, – тебе надо питаться калорийно.
Вера отшвыривала тарелку с любимыми ножками, роняла вилку, выскакивала из-за стола и в своей комнате принималась бурно рыдать.
Роб одевался и уходил из дома. Нет, конечно, Вера все понимала: выдержать бабушку дело нелегкое. К тому же характер, возраст, жизненные невзгоды все это усугубили. Поняла и еще одно – бабушка ее ревновала. Но и переносить подобные унижения вообще за пределом человеческих возможностей! Вера и сама – не сомневайтесь! – схватила бы плащ и убежала из дома! Мужа она оправдывала всегда и во всем.
Но… В комнате плачет беременная жена, а он, не зайдя к ней, гордо уходит.
Бабушка возникала минут через пятнадцать. Просовывала голову в дверь и иронично осведомлялась:
– Ушел? Вот видишь, какая сволочь! Ты тут страдаешь, а он шляться отправился.
Вера принималась рыдать пуще прежнего.
– Ничего не понимаю, ничего! – кричала она.
Бабушка, как ни странно, не обижалась и безнадежно махала рукой:
– Сама все увидишь и попомнишь мои слова. Да будет поздно.
По-настоящему Вера простила бабушку только после ее смерти, спустя несколько лет. Но даже на похоронах поймала себя на мысли, что плачет не по ней, по себе.