Но ее обручение с Перси разорвал не один Уолси; кардинал выполнял распоряжения короля. Знает ли об этом Анна? Скорее всего, ее настроили против Уолси аристократические родственники Говарды."
"Рождество выдалось невеселое. Трудно было почувствовать обычную в это светлое время радость, так как ум Екатерины тяготило множество забот. Уолси и Кампеджо были почетными гостями короля, однако Уолси отчетливо ощущал, что над его головой сгустились тучи. Приветствия Генриха были не такими сердечными, как прежде, и однажды за столом он, понизив голос, злобно заговорил со своим бывшим другом, с тем человеком, который когда-то считался безупречным в любом возможном деле.
Для Екатерины единственным удовольствием было проводить время с дочерью: Мария приехала ко двору из Хансдона на праздники. Генрих вел себя как гордый и любящий отец и уделял Марии много внимания. Но Екатерина не раз замечала, с какой настороженностью и недоверием обращено к отцу маленькое серьезное личико дочери.
Екатерина спросила Маргарет Поул, говорила ли Мария об этом когда-нибудь.
– Нет, мадам, и я не в том положении, чтобы поднимать этот вопрос. Я старалась как могла защитить ее милость от досужих сплетен, и ее двор строго предупрежден, но люди все равно болтают. Вы хотите, мадам, чтобы я поговорила с ней?
– Нет, Маргарет.
Однажды утром Екатерина отвела Марию в сторонку и усадила:
– Думаю, вы уже слышали что-нибудь о так называемом Великом деле короля? – мягко спросила Екатерина.
Мария сглотнула:
– Да, мадам.
– Вас это не должно беспокоить. Ваш отец испытывает некоторые сомнения относительно разрешения на брак, данного папой Юлием, но папа Климент разбирает дело и прислал сюда кардинала Кампеджо, чтобы тот изучил этот вопрос вместе с кардиналом Уолси. Я не сомневаюсь в том, что вскоре все проблемы будут решены и его милость успокоится.
Екатерина думала, что справилась с задачей довольно хорошо, и если Мария наслушалась каких-нибудь более страшных историй, то слова матери успокоят ее. Однако Мария заговорила:
– Но мой отец хочет жениться на госпоже Анне Болейн.
Это был не вопрос, а утверждение. Разумеется, ребенок не мог оставаться слепым и глухим к тому, что происходит при дворе. Генрих о дочери не думал и не делал попыток беречь ее чувства.