– Если папа признает наш брак незаконным, тогда, разумеется, король сможет жениться снова, и ему хочется понять, будет ли госпожа Анна хорошей королевой.
Так говорил сам себе Генрих, но для постороннего уха это звучало неубедительно.
– Но в ней нет ничего королевского, и она не слишком любезна, – возразила Мария.
– Не слишком любезна?
– Она не проявляет уважения ко мне! И к вам! Я ее ненавижу!
Екатерина оторопела от того, какой злобой дышали слова дочери. Она никогда еще не слышала от Марии таких речей, и у нее защемило сердце: стало ясно, что девочка сильно страдает от всей этой злосчастной истории.
– Мы должны быть милосердны к ней ради короля.
Глаза девочки, больше не детские, вспыхнули злобой.
– Дорогая матушка, я не могу, даже ради того, чтобы порадовать вас. Она нехорошая женщина, она крадет у вас моего отца.
– Мария! – Екатерина крепко взяла дочь за плечи. – Никогда, слышишь, никогда не должен ни король, ни кто-либо другой слышать от тебя подобных вещей.
Мария встала:
– Я молюсь об этом. Можно я пойду играть с куклами?
Екатерина смотрела, как дочь уходит, и у нее щемило сердце.
Анна решила не оставаться в стороне от празднеств, хотя никакой официальной роли у нее не было. В то время как Генрих и Екатерина принимали гостей при дворе, она делала то же самое в своих роскошных апартаментах.
– Она слишком горда, чтобы сгибать колени перед вашей милостью, – с презрительной усмешкой говорила Мария.
– По-видимому, она согласна с королем в том, что ваша милость не является ему законной женой, – сухо заметила Мод.
– А то как же! – вставила Гертруда Блаунт.
– Тут все серьезнее, – продолжила Мод. – Кажется, она теперь выставляет себя поборницей реформирования Церкви.
– Некоторые называют ее еретичкой, и, говорят, ее брат больше лютеранин, чем сам Лютер! – Так сказала Мария, склонная к преувеличениям, благослови ее Бог.
– Если это правда, тогда она представляет еще большую угрозу христианскому миру, чем я думала, – заметила Екатерина.