Она отвечала благосклонно, хотя из-за беспокойства о Марии ей требовалось прилагать к этому усилия. В то утро Екатерина получила сообщение от Маргарет Поул: принцессе стало немного хуже. Новость возродила угасшие было опасения, что Марию все-таки могли отравить. Екатерине казалось неправильным наряжаться в дорогие одежды и есть вкусную пищу с золотых тарелок в то время, когда ей следует ехать к дочери.
Поэтому Екатерина была не в том настроении, чтобы легко отнестись к появлению Анны Болейн. Та пришла позже всех, сделала реверанс и уселась – когда все остальные стояли – на стул у стены зала.
Екатерина собралась с духом и повернулась к Генриху. Она не повышала голоса, но слова ее были хорошо слышны всем, чего она и добивалась.
– Сир, вы не отошлете это бесстыжее создание?
Генрих вспыхнул:
– Нет, мадам, я этого не сделаю.
Наступила тишина, как будто все придворные разом задержали дыхание. Только леди Анна улыбалась с видом победительницы, эта сцена явно забавляла ее. Генрих выглядел взбешенным, потом сделал над собой очевидное усилие, чтобы подавить гнев.
– Могу я положить вам силлабаба?[20] – тихо пробормотал он, как будто ничего не случилось.
На следующий день Екатерина ощутила мощь его гнева. Она провела бессонную ночь, беспокоясь о Марии. Ради собственного спокойствия нужно было ехать к ней.
Когда она разыскала Генриха, он принял ее холодно. Губы короля были плотно сжаты, взгляд леденил.
– Сир, не отпустите ли вы меня навестить Марию? Она все еще нездорова.
– Поезжайте, если вам угодно, и оставайтесь там! – резко ответил он.
На этот раз в значении его слов ошибиться было невозможно.
– Сир, я не покину вас ни ради дочери, ни ради кого бы то ни было другого на свете! – в отчаянии заявила глубоко разочарованная и готовая расплакаться Екатерина. – Может быть, Марию можно доставить ко двору?
– Нет! – отрезал Генрих.
И Екатерина поняла: он предпочел отослать ее.
На следующий день Екатерина переполошилась: ее ожидала депутация лордов и епископов из Тайного совета. Все они встали перед ней на колени.
– Нас послал король, мадам, – объяснил Эдвард Ли, назначенный вместо Уолси архиепископом Йорка.