Надо было как-то со всем этим разбираться.
С Эйгес роман заканчивался, но никакой другой всё никак не начинался, хотя давно пора было.
В конце ноября, даря Вольпин книжку «Преображение», Есенин снова написал: «Надежде Вольпин с надеждой…»
Она ему:
— Сергей, да вы мне так уже подписывали книжку в прошлый раз.
В раздражении Есенин взял и дописал: «…с надеждой, что она больше не будет надеждой».
С Лившиц встретился, у них возобновились самые доверительные дружеские отношения, но во что-то большее не перерастали.
После их не очень частых встреч Женя иной раз спрашивала, устно или в записочке: «Серёжа, милый, я вас ничем не обидела?»
И что тут ответишь?
* * *
В итоге Есенин снова стал жить с Мариенгофом, в том же доме в Богословском переулке, но в другой квартире. Но обживаться начали так серьёзно, словно теперь уж точно никуда съезжать не собирались.
Понемногу начал складываться их быт, в целом не характерный для той эпохи и вообще не очень ассоциирующийся с поэтической жизнью.
Экономка Эмилия, борзая собака Ирма (главное — не перепутать), обеды из трёх блюд, накрахмаленные воротнички; никакие гости в дом без приглашения не попадают.
Мариенгоф констатирует: «Оба мы необыкновенно увлечены образцовым порядком, хозяйственностью, сытым благополучием».
Одевались одинаково: белые куртки из эпонжа, синие брюки и белые парусиновые туфли.
В те годы уже существовало понятие «золотая молодёжь»; Есенин с Мариенгофом становились не просто её олицетворением, но — вождями.
Передвигаться только на извозчиках, иметь своих портных — культ своеобразной удачливости: да, мы такие — завидуйте.
В каком-то смысле такое их поведение тоже было вызовом не только многочисленным завистникам, но и самой эпохе.
Ты, эпоха, с нами так, а мы с тобой — вот так.
— Что-то, Толя, мы заскучали в этой Москве, не поехать ли нам посмотреть что-нибудь красивое, ещё нами не виданное?
— Может быть, Париж, Серёжа?
— Так уж сразу Париж. Давай что-нибудь поближе.
14 декабря Есенин, Мариенгоф и официально вернувшийся в состав имажинистской группы Рюрик Ивнев пишут заявление на имя Луначарского с просьбой разрешить двухмесячную командировку в Эстонию и Латвию — естественно, в целях пропаганды современного революционного искусства.
Спустя неделю Луначарский даст разрешение."
"22 декабря Есенин продаёт агентству «Центропечать» две тысячи экземпляров четвёртого издания «Радуницы» — по 135 рублей за штуку — и получает на руки 270 тысяч рублей.