Вообще в случае Есенина говорить о его донжуанском списке и неотразимой мужской харизме приходится с многими оговорками.
Его, безусловно, любили несколько женщин — и любовь их была небывалой и пожизненной.
Однако ему в любовных делах не везло едва ли не чаще, чем везло, и взаимности он добивался иной раз подолгу, а иногда так и не получалось добиться.
Существует — в передаче двух мемуаристов, близко знавших Есенина, — практически идентичный диалог.
— А ведь у меня, Анатолий, женщин было тысячи три, — сказал как-то Есенин Мариенгофу.
Тот, наблюдавший жизнь товарища в ежедневном режиме и знавший про него едва ли не всё, спокойно обрезал:
— Не бреши.
— Ну, триста, — тут же согласился Есенин.
Мариенгоф, иронически:
— Ого!
— Ну, тридцать, — ещё скинул Есенин.
Мариенгоф останавливается на этой цифре в своих мемуарах.
Однако приведённый разговор, судя по всему, был «на троих» — Мариенгоф, сочиняя «Роман без вранья», лишнего свидетеля убрал.
Свидетель этот — их близкий московский приятель Эммануил Герман, публиковавшийся под псевдонимом Эмиль Кроткий.
Кроткий приводит этот диалог чуть иначе.
«Шёл у нас как-то разговор о женщинах. Сергей щегольнул знанием предмета:
— Женщин триста-то у меня, поди, было?
Смеёмся:
— Ну, уж и триста!
Смутился.
— Ну, тридцать.
— И тридцати не было!
— Ну… десять?
На этом и помирились.
Смеётся вместе с нами. Рад, что хоть что-нибудь осталось!»
Сопоставляя многочисленные мемуары, письма, записки, дарственные надписи, фотографии и прочие свидетельства, можно сказать, что к 1920 году и десяти, пожалуй, не было.
Изряднова, Райх, Эйгес, Вольпин и несколько лёгких приятельниц, случившихся по итогам выступлений и гастролей, — едва ли их было много: Есенин целыми днями был на виду, и это неразлучные его приятели запомнили бы и потом пересказали.
Записан только один случай: как в «Стойле Пегаса» Есенин выпроваживает из подсобной комнаты подругу и говорит почти озлобленно:
— Обкрадывают они меня.
* * *
Имажинистам попадало и по сей день попадает в первую очередь за то, что они — «богема». Затащили крестьянского Леля к себе в компанию и научили плохому.
В сравнении, к примеру, с утончённым символизмом имажинизм по сей день кажется чем-то скандальным, нарочитым и нездоровым.
Между тем ситуация почти обратная."
"Символизм, так сложилось, в известном смысле требовал одержимости.