Толкаясь в коридоре и ещё не теряя надежды соскочить, имажинисты попытались взять нахрапом:
— Я поэт Есенин!
— Я поэт Мариенгоф!
И уже хором поэты добавили:
— Разрешите уйти!
Ответ был тот же:
— Не разрешаем.
Колобов тем временем разворачивал (цитируем воспоминания Мариенгофа) «один за другим мандаты, каждый величиной с полотняную наволочку».
На одном было, к примеру, написано: «Уполномоченный Высшего Совета перевозок при Совете труда и обороны». На другом — «Уполномоченный Транспортно-материального отдела ВСНХ и эвакуационной комиссии Совета обороны».
И это всё Колобов."
"Но мандаты тоже не вызвали ни малейшего интереса.
Вот так день!
Всё-таки не надо было от лампадки прикуривать…
Поначалу имажинисты пытались отшутиться и даже подтрунивали над красноармейцами и чекистами, но вскоре поняли, что всё серьёзно, и, надвинув на глаза шляпы, стали молча ждать развития событий.
Картины рисовались самые апокалиптические.
«А где эти зловонные имажинисты, — спросят завтра в Союзе поэтов, — которые в грязи лежат, поливая себя золотым кипятком?»
«Где-где, — ответят им, — уехали на Соловки за спекуляции: каждому по десятке влепили — будет им теперь „Исповедь хулигана“…»
В час ночи всю компанию, около пятнадцати человек, начали усаживать в два грузовых автомобиля, чтобы везти на Лубянку.
Здесь Есенин, совсем недавно отсидевший неделю на голодном пайке после ареста в доме Кусикова и теперь, в не в пример Мариенгофу и Коробову, отлично знающий, что почём, проявил настоящие крестьянские сметливость и запасливость.
Он нагрузил Мариенгофа одеялами, свиными корейками, целым гусём, головкой сыра, телятиной: неси, Толя, пригодится…
Помимо супругов Шатовых и имажинистов, в машине тряслись начальник отдела Личного стола Наркомпроса Б. Н. Шрамченко — печальный человек пятидесяти одного года и советский служащий П. Н. Малиновский шестидесяти лет, тут же начавший жаловаться на грудную жабу и порок сердца…
Симптоматичные всё лица!
Дети, тёща и бабушка Шатовых остались дома.
В камере Есенин, с видом бывалого, устлал бархатистыми одеялами нары и молча лёг спать.
На другой день их по очереди водили на допросы, инкриминируя валютную спекуляцию; имажинисты, естественно, всё отрицали.
Доказать что-то оказалось невозможно — ни валюты, ни кишмиша у имажинистов при себе не было.