Она запомнила, что они с Есениным хохотали непонятно над чем.
Есенин повторял:
— Уезжаю в Туркестан, уезжаю в Туркестан.
Жизнь сразу показалась удивительной и по-хорошему непредсказуемой.
Мариенгоф говорит:
— Что, вправду уедешь? Прекрати!
Есенин:
— А ты нет?.. А я — да.
И вдруг:
— А посмотри на Галю! У неё глаза зелёные! Правда, зелёные…
Не мешкая, на другой же день Есенин, Колобов и некий «инженер Лёва» выехали в Туркестан.
У Мариенгофа были какие-то свои резоны остаться.
Он вполне мог думать, что за копеечную книжицу в порошок не сотрут, а шум с Луначарским пройдёт за считаные дни.
И квартира у них с Есениным. И собака Ирма скоро ощенится. И книжная лавка. И «Стойло Пегаса». И для драмы «Заговор дураков» ему Туркестан категорически не нужен, а нужны местные архивы.
И Мариенгоф был прав, наверное."
"Но Есенин решил, что для работы над «Пугачёвым» ему тем более надо отбыть.
У него была своя правда.
* * *
Первую главку Есенин успел написать зимой в Богословском переулке.
Ох, как устал и как болит нога…
Ржёт дорога в жуткое пространство.
Ты ли, ты ли, разбойный Чаган,
Приют дикарей и оборванцев?..
Какие-то постройки без единого огня, что-то скрипит, солнце заходит… Герой всматривается и чуть хромает. Откуда он явился, неизвестно. Ясно, что ничего хорошего в его прежней жизни не было. Жизнь была паршивая. Но едва ли хоть что-то способно его напугать.
И какой замечательный сбой ритма: для соответствия третьей строке в первой должно быть девять слогов (тогда было бы так: «Ох, как устал и болит нога… ты ли, ты ли, разбойный Чаган…») — но тогда трудно осознать состояние пугачёвской ноги.
Закончил поэму Есенин в салон-вагоне Колобова; ехал в купе один, за стеной Гриша и Лёва из-за чего-то непрестанно ругались; всё это веселило Есенина, он напрочь забыл про московские дела и работал запойно.
Гриша прибегал с какими-то претензиями; Есенин, смеясь, отвечал:
— Я тебя, дурака, в бессмертие помещаю, вместе с твоим вагоном; иди самовар поставь мне лучше…
«Пугачёв» — в известном смысле совершенная поэма. Дело не в том, что в ней, как сам Есенин хвастался, «рифмы как лакированные башмаки» и с технической точки зрения всё выполнено безупречно.
Есенин написал эмоционально сложнейший текст.