В Блоке не было суеты.
Блоку совсем не было свойственно хвастовство — он так спокойно знал своё место, что ему и в голову не приходило говорить об этом.
Блок вёл себя как хозяин русской поэзии. Причём не хозяйствующий (на это претендовал Брюсов), а просто — владеющий всем как создатель.
Смерть разом вознесла Блока на такие высоты, что все в сравнении с ним стали суетнее, меньше.
Блок являл собой невиданную подлинность.
Больше её негде было услышать, подсмотреть.
Чтобы преодолевать Блока, — а с какого-то момента Есенин занимался именно этим, — нужно было сначала осознать его.
Первым делом, давным-давно Есенин учился у Блока живописи: как размешивать краски, как через скупой цвет или смешение двух-трёх оттенков дать огромное настроение.
Ты в поля отошла без возврата.
Да святится Имя Твоё!
Снова красные копья заката
Протянули ко мне остриё…
Это Александр Блок, стихотворение, написанное 16 апреля 1905 года.
И мы, конечно же, слышим здесь есенинское, 1916-го: «Гаснут красные крылья заката, / Тихо дремлют в тумане плетни…» Там же, у Есенина: «Не пошёл я за ней и не вышел / Провожать за глухие стога».
Есенин научится у Блока музыке: цыганщине и романсу (которому Блок, в свою очередь, выучился у Аполлона Григорьева). В Константинове и в Спас-Клепиках такому не учили. Блок же показал, как натягивать струны до самой душевной крайности и обращать пошлость в натуральную муку.
Блока и Есенина роднила природная неприязнь к иронии, к иронистам, к пересмешничеству.
"У Блока и Есенина — всё всерьёз, в отличие от Маяковского или того же Шершеневича.
Никакого саркастического зубоскальства — исключено.
То, что являл собой условный (или конкретный) Саша Чёрный, у Блока вызывало омерзение, замешенное ещё и на вполне откровенной ксенофобии, а для Есенина просто не существовало и его не смешило (в деревне над таким не смеются, а другой смеховой культуры, помимо «озорных частушек», Есенин не знал и знать не хотел).
Самое весёлое — наблюдать, как кто-то танцует русскую плясовую или цыганочку, да и та предсмертная: сейчас танцующий задохнётся, рухнет на пол и не встанет никогда.
Если что-то Есенина в Блоке и раздражало, так это ощущение нездешности, сомнамбулизма.
Блок и умирал будто бы отстранённо от самого себя — и чёрного человека тростью прочь не гонял: пришёл за мной? да, я готов, только записные книжки переберу.
(Перед смертью Блок сжёг часть своего архива, вдумчиво отобранную.