Уже 7-го числа Дункан дала первый, триумфальный, концерт в Карнеги-холле: четыре тысячи зрителей, по окончании выступления — получасовые овации.
Есенин не без страдания смотрел на всё это, ожидая, когда же настанет его черёд получить толику славы.
В какой-то момент Дункан вывела его на сцену.
— У Америки есть всё, чего нет в России, — сказала, — но в России есть вещи, которых американец не имеет, — намекая на своего мужа — в русских высоких сапогах, в русской рубашке, подкрашенного, с длиннейшим шарфом (сама наряжала!).
Есенин был представлен как русский Уолт Уитмен.
Находчиво; но зачем Америке чужой Уитмен, когда есть свой?
На следующий день «Нью-Йорк таймс» вскользь упомянула, что публике был представлен муж Дункан, «молодой поэт Юсенин». И ещё три раза повторили: «Юсенин, Юсенин, Юсенин». Они ведь писали о нём за пару дней до этой публикации — но уже забыли даже фамилию.
Айседора выступала ещё 11 и 14 октября, при аншлаге, но Есенина уже не выводила.
Публика приветствовала её, крича, ликуя и неистовствуя.
Америка явственно показывала, что здесь она была истинной звездой, а не стареющей забавной тётушкой.
Её муж, вернувшись в номер, собрал все газеты со своими портретами — про полузащитника, Юсенина в шарфе и т. д., и т. п. — и старательно разодрал в клочки.
* * *
После Нью-Йорка Айседора выступала в Бостоне, в Симфони-холле.
В первый же день Есенин открыл окно гримёрки, выставил на улицу красный флаг (где только нашёл?) и начал кричать: «Да здравствует большевизм!» — пока не собрал толпу.
"Читал в окно ничего не понимающей толпе стихи и в перерывах проклинал буржуазию.
Организаторы концерта на всякий случай вызвали конную полицию.
Айседора, с отменным успехом исполнив свою программу (пока Есенин продолжал «догоняться» шампанским и размахивать красным флагом в окне гримёрки), выступила со сцены с яростной речью.
У неё был безусловный талант политического оратора.
— Я красная, — кричала, — как и мой красный шарф! Это цвет жизни, энергии! Вы ранее были страстными.