Есенина уже подвешивало происходящее, и он неожиданно предложил почитать из нового, никем не слышанного.
И прочёл тот самый диалог Чекистова и Замарашкина, когда Чекистов начинает:
…Мать твою в эт-твою!
Ветер, как сумасшедший мельник,
Крутит жерновами облаков
День и ночь…
День и ночь…
А народ ваш сидит, бездельник,
И не хочет себе ж помочь…
«Народ», заметим, «ваш»."
"Замарашкин, как мы помним, отвечает Чекистову, что он не иностранец, а «настоящий жид», у которого фамилия Лейбман и дом в Могилёве.
Это был прямой выпад против собравшихся, происходивших частью из тех же краёв.
Чекистов в ответ произносит монолог про уборные и храмы, который завершается следующим образом:
…Ха-ха!
Что скажешь, Замарашкин?
Ну?
Или тебе обидно,
Что ругают твою страну?
Бедный! Бедный Замарашкин…
В этой есенинской выходке слышится не только оскорбление — хотя оскорбление в первую очередь, — но и что-то вроде просьбы о помощи, даже жалобы: мол, зачем же мы так друг с другом, дорогие мои?
Конечно, собравшиеся не имели ни малейшего отношения к тем «заезжим» людям, что творили в России самые разные, не всегда благие дела.
Есенин жестоко обобщал, сделав и гостей Мани Лейба, и самого хозяина, и его жену свидетелями российских недопониманий.
Но так же обобщал и его персонаж Чекистов:
…Дьявол нас, знать, занёс
К этой грязной мордве
И вонючим черемисам!..
Причём под «мордвой» и «черемисами» Чекистов имел в виду не представителей конкретных народностей, а вообще всех «скифов» и «азиатов» — в противовес себе, «европейцу» из Могилёва.
«Вряд ли, — пишет Левин, — этот диалог был полностью понят всеми или даже меньшинством слушателей. Одно мне было ясно, что несколько фраз, где было слово „жид“, вызвало неприятное раздражение».
Всё это не могло не обернуться скандалом.
* * *
В Москве евреев даже зрительно стало куда больше, чем до революции.
С евреями приходилось сталкиваться постоянно: то во властных кабинетах, то на чекистских допросах. Эмоции от этих встреч копились весьма разнообразные.
Чем больнее разочаровывали некоторые итоги революции, тем сильнее казалось, что саму эту революцию и право на великое преображение у русского мужика кто-то украл.
Но кто?
Ещё до отъезда за границу Есенин говорил Ивневу о людях во власти, равнодушных ко всему русскому.